- Вы не сумели создать партию, - сказал лорд Дэдлей, - и у вас еще долго не будет политики. Во Франции много толкуют об упорядочении труда, но вы еще до сих пор не упорядочили собственности, и вот что с вами происходит: при Людовике Восемнадцатом или Карле Десятом еще встречались герцоги, у которых было по двести тысяч ливров ренты, великолепные особняки и величественные слуги, - такой герцог мог жить как вельможа. Последним из французских вельмож был князь Талейран. Так вот, герцог оставляет четверых детей, из них две дочери. Предположим, что он очень удачно их женил и выдал замуж; каждый из его прямых наследников имеет в данное время уже не более шестидесяти - восьмидесяти тысяч ливров ренты. Каждый из них отец или мать многочисленного потомства; следовательно, они вынуждены жить в квартире где-нибудь в нижнем или втором этаже, соблюдая строжайшую экономию. Быть может, они даже выслеживают наследство. Итак, у жены старшего сына, оставшейся герцогиней только по имени, нет ни собственного выезда, ни лакеев, ни ложи в театре, ни приемных дней, у нее нет "своей половины" в особняке, ни собственного состояния, ни безделушек; она похоронила себя в семейной жизни, как женщина из предместья Сен-Дени - в своей торговле. Она сама выкармливает своих дорогих малюток, сама покупает для них чулки, наблюдает за дочерьми, которых уже не отдают в монастырский пансион. Таким образом, самые знатные ваши женщины обратились в почтенных наседок.
- Увы, это верно! - воскликнул Жозеф Бридо. - Наша эпоха утратила прелестную женщину - цветок, украшавший великолепные времена французской монархии. Веер знатной дамы сломан: женщине уже не нужно больше за ним скрываться, краснеть, задумываться, шептаться, выглядывать из-за него. В наше время веер лишь веет ветерком. А ведь любая вещь, когда она представляет собою лишь то, что она есть, становится только полезной и перестает быть предметом роскоши.
- Все во Франции способствовало появлению светской женщины, - сказал Даниель д'Артез, - аристократия допустила это, удалившись в глушь своих поместий, куда она скрылась, чтобы умирать; она эмигрировала в глубь страны перед натиском новых идей, как когда-то эмигрировала за границу перед натиском народных масс. Женщины, которые могли бы создавать европейские салоны, управлять общественным мнением, выворачивая его, словно перчатку, господствуя над людьми искусства или мысли, - которые должны господствовать над светом, - эти женщины совершили ошибку: они покинули поле битвы, считая позорным для себя бороться с буржуазией, опьяненной властью, выступившей на арену и не понимающей, что ее растерзают на куски варвары, которые следуют за ней по пятам. Поэтому там, где буржуа думает видеть принцесс, встречаются только молодые светские особы. В настоящее время принцы уже не находят знатных дам, которых они могут компрометировать, они даже не могут прославить женщину, случайно ставшую им близкой. Последний воспользовавшийся этим правом был герцог Бурбонский.
- И один Бог знает, чего ему это стоило, - заметил лорд Дэдлей.
- В настоящее время князья женаты на светских женщинах, которые вынуждены абонировать ложу сообща с подругами и которых даже королевская милость ни на йоту не возвеличила бы. Они незаметно скользят между двумя течениями - буржуазией и дворянством, не будучи сами ни тем ни другим, - с горечью сказала маркиза де Рошфид.
- Наследницей женщины стала печать! - воскликнул Растиньяк. - В настоящее время женщина утратила способность быть живым фельетоном, очаровательно злословить, украшая беседу изысканными словечками. Теперь мы читаем фельетоны, написанные на жаргоне, меняющемся каждые три года, и развлекают нас нынешние газетки, остроты которых веселы, как факельщики в похоронной процессии, и легки, как свинец типографских литер. Из конца в конец Франции ведутся разговоры на революционной тарабарщине, которую тискают длинными столбцами на бумаге в особняках, где вместо былых бесед в блестящем кругу теперь скрипит печатный станок.
- Звучит похоронный звон высшему обществу, вы слышите его? - спросил русский князь. - Первый удар этого колокола - ваше модное слово: светская женщина.
- Вы правы, князь, - сказал де Марсе, - эта женщина, вышедшая из рядов дворянства или выскочившая из буржуазии, вырастает на любой почве, даже на провинциальной; вот вам выразительница нашей эпохи, последнее воплощение хорошего тона, ума, изящества, собранных воедино, но в уменьшенном виде. Мы больше не увидим во Франции знатных дам, но у нас еще долго будут светские женщины, избранные общественным мнением в женскую законодательную палату, и они будут для прекрасного пола тем, кем в Англии является джентльмен.
- И это они называют прогрессом! - сказала мадемуазель де Туш. - Хотела бы я знать, в чем же здесь прогресс?
- А вот в чем, - ответила г-жа де Нусинген. - В былое время женщина могла отличаться голосом торговки, походкой гренадера, лицом дерзкой куртизанки, прилизанной прической, огромными ногами, толстыми руками, - и тем не менее она оставалась знатной дамой. Теперь же знатная женщина, будь она хоть из рода Монморанси (если только девицы Монморанси могут обладать такой внешностью), все равно не будет светской женщиной.
- Но что подразумеваете вы под понятием "светская женщина"? - наивно спросил граф Адам Лагинский.
- Это модное создание, жалкий триумф выборной системы в применении к прекрасному полу, - ответил министр. - Каждая революция порождает слово, которое подводит ей итог и ее характеризует.
- Вы правы, - сказал русский князь, приехавший в Париж с целью создать себе здесь литературную славу. - Если объяснить некоторые слова, из века в век прибавлявшиеся к вашему прекрасному языку, то можно было бы написать замечательную историю. Например, слово "организовать". Оно создано Империей и включает в себя целиком понятие "Наполеон".
- Но все это не объясняет мне, что же такое светская женщина! - воскликнул молодой поляк.