- Ну что ж, Анри, вы - прямодушный, благородный, прекрасный человек. Я никогда вас не забуду.
Это был замечательно искусный ход. Она была очаровательна, сумев так быстро переменить тактику, а это было необходимо в том новом положении, в которое она хотела поставить себя. Что касается меня, то всем своим видом, взглядом, позой я выразил глубокую скорбь и заметил, что надменность моей возлюбленной смягчилась. Она взглянула на меня, взяла за руку, привлекла к себе, слегка толкнула на диван и, помолчав, сказала:
- Мне страшно тяжело, дитя мое. Вы меня любите?
- Еще бы!
- Так что же с вами будет?
Тут все женщины переглянулись.
- Мне до сих пор невыносимо воспоминание об ее измене, но и до сих пор мне смешно, когда я вспоминаю ее лицо, выражавшее глубокую убежденность, спокойную уверенность, если не в моей смерти, то по крайней мере в моей вечной печали, - продолжал де Марсе. - О, подождите еще смеяться, - обратился он к присутствующим. - Произошло нечто еще более поразительное. Помолчав, я взглянул на нее влюбленными глазами и сказал:
- Да, я уже и сам думал об этом.
- И что же вы будете делать?
- Я уже думал об этом на другой день после простуды...
- И...? - спросила она с явным беспокойством.
- И начал ухаживать за той дамочкой, в которую меня считали влюбленным.
Шарлотта, словно вспугнутая лань, вскочила с дивана, задрожала, как лист, и бросила на меня взгляд, которым женщина выдает лютую злобу, забыв всю свою стыдливость, всю проницательность и даже все свое изящество, - сверкающий взгляд преследуемой и пойманной в своем гнезде гадюки; она сказала:
- А я-то его любила! Я-то боролась! Я-то... (На третьей мысли, о которой я предоставляю вам догадываться, она сделала самое красноречивое ударение, какое мне когда-либо приходилось слышать.) - Боже мой! - воскликнула она. - Как мы несчастны! Нам никогда не удается заслужить любви. Вы относитесь легко даже к самым искренним чувствам. Но не обольщайтесь: когда вы хитрите с нами, вы все же всегда бываете одурачены.
- Я это прекрасно вижу, - ответил я грустно. - Вы слишком благоразумны в гневе, значит сердце ваше молчит.
Эта скромная насмешка удвоила ее ярость; даже слезы выступили у нее на глазах.
- Вы опорочили в моих глазах весь мир и жизнь, - сказала она, - вы лишили меня всех иллюзий, вы развратили мое сердце.
Она сказала мне все то, что я имел право высказать ей, - сказала с такой беззастенчивой самоуверенностью, с такой наивной дерзостью, что другой окаменел бы на месте.
- Что будет с нами, несчастными женщинами, в обществе, которое создала нам Хартия Людовика Восемнадцатого! (Судите сами, куда завело ее красноречие!) - Да, мы рождены для страданий. В страсти мы всегда честнее вас. В вашем сердце нет ни капли благородства. Для вас любовь - игра, в которой вы всегда плутуете.
- Дорогая, - ответил я, - относиться к чему-нибудь серьезно в современном обществе - это значит играть в искреннюю любовь с актрисой.
- Какая подлая измена! Она заранее обдумана!
- Нет, она оправдана!
- Прощайте, господин де Марсе, - сказала она, - вы низко обманули меня!
- А будет ли герцогиня помнить обиды, нанесенные Шарлотте? - спросил я смиренно.
- Конечно, - ответила она с горечью.
- Итак, вы меня ненавидите?
Она кивнула головой, а я подумал: "Значит, не все потеряно!" Я ушел, оставив ее в убеждении, что ей есть за что мстить. Знаете, друзья мои, я изучал жизнь мужчин, пользовавшихся успехом у женщин, но полагаю, что ни маршал Ришелье, ни Лозен, ни Людовик де Валуа в первый раз так искусно не отступали, как я. А что касается моего ума и сердца, то именно тут они окончательно определились, и сила воли, с которой я тогда сумел обуздать порывы чувства, заставляющие нас совершать такое множество необдуманных поступков, дала мне то самообладание, которое вам известно.
- Как мне жаль вторую вашу страсть, - сказала баронесса де Нусинген.
От загадочной улыбки, скользнувшей по губам де Марсе, Дельфина де Нусинген покраснела.
- Как фсе сапыфается! - воскликнул барон де Нусинген.
Наивность знаменитого банкира имела такой успех, что даже жена его, которая и была второй страстью де Марсе, не могла не засмеяться вместе со всеми.
- Вы все склонны осуждать эту женщину, - сказала леди Дэдлей, - а я понимаю, почему она не считала свое замужество изменой. Мужчины никогда не желают делать различия между постоянством и верностью. Я знаю женщину, о которой рассказывал господин де Марсе, это была одна из ваших последних знатных дам.
- Увы, миледи, вы правы, - сказал де Марсе, - скоро уже пятьдесят лет, как мы присутствуем при непрерывном разрушении социальных различий. Нам следовало бы оградить женщин от этого страшного крушения, но свод законов сравнял и их. Как ни ужасно то, что я скажу, но сказать это надо: герцогини исчезают, маркизы тоже. А что касается баронесс (прошу прощения у госпожи де Нусинген, которая будет графиней, когда ее муж станет пэром Франции), то к баронессам никогда не относились серьезно.
- Аристократия начинается с виконтессы, - заметил, улыбаясь, Блонде.
- Графини останутся, - вновь заговорил де Марсе, - изящная женщина всегда будет более или менее графиней, графиней времен Империи или графиней новоиспеченной, графиней из старинного дворянства или, как говорят итальянцы, графиней по изысканности. Но что касается знатной дамы, то она исчезла вместе со всем пышным окружением прошлого столетия, вместе с пудрой, с мушками, туфельками без задников, корсажами на планшетках, украшенными множеством пышных бантов. Современные герцогини легко проходят в двери, которые нет надобности расширять для необъятных фижм. Империя видела последние платья со шлейфами. Я до сих пор удивляюсь, каким образом монарх, желавший, чтобы паркет его дворцовых покоев подметали атласные или бархатные шлейфы герцогинь, не закрепил за некоторыми семьями при помощи незыблемых законов право первородства. Наполеон не учел последствий своего Кодекса, которым так гордился. Этот человек, создавая новых герцогинь, вызвал к жизни наших современных светских женщин, посредственный продукт его законодательства.
- Когда только что окончивший школу юнец или бездарный журналист пользуется мыслью, словно молотом, она разрушает основы общественного порядка, - сказал граф де Ванденес. - В наше время всякий пройдоха, умеющий пускать пыль в глаза, украсить свою мощную грудь атласным жилетом в виде панциря, хранить на челе под ниспадающими кудрями печать сомнительной гениальности, умеющий вихлять в лакированных бальных туфлях, шестифранковых шелковых носках и, гримасничая, носить монокль, - будь он писцом у стряпчего, или сыном подрядчика, или побочным сыном банкира, - позволяет себе дерзко с ног до головы оглядывать самую красивую герцогиню, оценивать ее, когда она спускается по лестнице в каком-нибудь театре, и говорить приятелю, одевающемуся у Бюиссона, где мы все одеваемся, и обутому в лакированную обувь, как любой герцог: "Вот, милый мой, великосветская женщина!"