Коктейль наполнил его головокружительным восторгом, он ощутил непреодолимое желание лететь с сумасшедшей скоростью в машине, целовать девушек, петь, острить. Он пытался вернуть себе прежнее достоинство, важно объявив Матильде:
- Сейчас я поставлю кувшин с коктейлем в холодильник, вы, пожалуйста, не опрокиньте.
- Угу.
- Понимаете, поосторожнее! Ничего не ставьте на верхнюю полку!
- Угу.
- Поосторожнее. - У него кружилась голова. Голос стал тонким, слабым. - У-ууффф… - С безгранично важным видом он еще раз приказал: - Вы поосторожнее! - и мелкими шажками проследовал в гостиную - там было безопаснее. Он подумал - можно ли будет "уговорить этих тихонь, вроде Майры и Литтлфилдов, прокатиться после обеда, поднять, что называется, пыль столбом, может, раздобыть еще горячительного". Он обнаружил, что в нем пропадает настоящий кутила.
Но к тому времени, как собрались гости, включая и ту неизбежно опаздывающую чету, которую все ждут с притворной любезностью, огненный вихрь сменился в мозгу Бэббита бездонной серой пустотой, и он с усилием заставил себя бурно приветствовать гостей, как полагалось хорошему хозяину на Цветущих Холмах.
Пришел Говард Литтлфилд, доктор философии, который составлял рекламы и утешительные финансовые отчеты для Городской Транспортной компании, Верджил Гэнч, торговец углем, одинаково влиятельный и в ордене Лосей, и в клубе Толкачей, затем Эдди Свенсон, агент автомобильной фирмы Джевелин, живший напротив Бэббитов, и, наконец, Орвиль Джонс, владелец прачечной "Лилейная белизна", о которой справедливо писалось в рекламе как о самом большом, самом известном, самом шикарном прачечном заведении в Зените. Но, разумеется, самым почетным гостем был Т.Чамондли Фринк. Он являлся не только автором так называемых "поэмореклам", которые ежедневно распространялись газетными синдикатами в шестидесяти семи ведущих газетах, что давало ему такую обширную аудиторию, какой не имел ни один поэт в мире, - он еще был проповедником оптимизма и творцом нового типа реклам: "Зри не зря!" Несмотря на проникновенную философию и глубокую мораль его стихов, они были написаны в шутливой форме и понятны даже двенадцатилетнему ребенку; стихи казались еще забавнее, потому что печатались, как обычно печатают прозу. Вся Америка запросто называла мистера Фринка "Чам".
С мужчинами явились и шесть жен, все они были более или менее… впрочем, сейчас, в начале вечера, трудно было что-нибудь про них сказать, так как на первый взгляд они все были похожи одна на другую и все говорили одинаково весело и убежденно: "Как у вас тут мило!" С виду мужчины меньше походили друг на друга: Литтлфилд - типичный ученый, высокий, с лошадиным лицом; Чам Фринк - маленький человечек с мягкими, мышиного цвета волосами, подчеркивавший свою поэтическую профессию моноклем на шелковом шнурке; Верджил Гэнч - широкоплечий, с черным ежиком волос; Эдди Свенсон - рослый лысоватый молодой человек, чей изысканный вкус выразился в черном муаровом жилете со стеклянными пуговицами; Орвиль Джонс - солидный, коренастый, очень значительного вида мужчина с льняными усиками. Но все они были такие упитанные, такие вымытые, все так бодро кричали: "Здорово, Джорджи!" - что казались если не родными, то двоюродными братьями; и как ни удивительно, но чем больше ты знакомился с женщинами, тем меньше они казались похожими друг на друга, а чем больше узнавал мужчин, тем больше казалось, что они все на один образец.
Питье коктейлей было такой же церемонией, как и приготовление. Гости ждали их с затаенным беспокойством и с надеждой, натянуто соглашаясь, что погода действительно теплая, но в то же время довольно холодно, а Бэббит все еще и не заикался о выпивке. Но когда пришла запоздавшая чета - на этот раз опоздали Свенсоны, - Бэббит позволил себе намек:
- Ну, как, друзья, способны вы кой в чем нарушить закон?
Все взглянули на Чама Фринка, признанного властителя дум. Фринк дернул шнур монокля, как звонок, откашлялся и сказал то, чего от него и ждали:
- Знаете, Джордж, я человек законопослушный, но, говорят, Верджил Гэнч - настоящий бандит, а он, конечно, сильнее меня, и я просто не представляю, что делать, если он меня заставит пойти на преступление!
Гэнч сразу загрохотал: "Что ж, попробую!" Но Фринк поднял руку и продолжал:
- Так что, если вы с Верджем будете настаивать, Джорджи, я поставлю мою машину там, где не положено, я ни минуты не сомневаюсь, что вы именно об этом преступлении и говорите!
Поднялся смех, шутки. Миссис Джонс уверяла, что "мистер Фринк - умора! Можно подумать, что он - невинный младенец!".
Бэббит шумел больше всех:
- И как вы только угадали, Чам? Ну, погодите, сейчас я пойду принесу… ключи от ваших машин!
Среди общего веселья он внес долгожданные дары: сверкающий поднос с бокалами и в центре - мутно-желтый коктейль в громадном графине. Мужчины наперебой говорили: "Ого, посмотрите-ка!" - или: "Ох, прямо дрожь берет!" - или: "Ну-ка, пропустите меня!" Но Чам Фринк, человек многоопытный и привыкший к превратностям судьбы, вдруг испугался, что в графине просто фруктовый сок, сдобренный разведенным спиртом. Он робко ждал, пока Бэббит, весь в поту от восторга, протянет ему стакан от своих щедрот, но, пригубив коктейль, восторженно пропищал:
- О, боже, не будите меня! Все это сон, но я не хочу просыпаться! Дайте помечтать во сне!
Часа за два до этого Чам сочинил стихи для газеты, которые начинались так:
Сидел я хмур и одинок,
глядел угрюмо в потолок
и думал: есть же дураки,
которых тянет в кабаки.
Они салун вернуть хотят,
дыру, в которой грязь и смрад;
а там любой мудрец - болван,
когда бывает в стельку пьян.
Нет, я не стану пить вина,
мне их отрава не нужна.
Я воду чистую, друзья,
пью из прозрачного ручья,
и голова моя свежа,
как у грудного малыша.
Вместе со всеми выпил и Бэббит: временная депрессия прошла, он понимал, что лучше этих людей нет никого на свете. Он готов был дать им тысячу коктейлей.
- Ну как, выдержите еще по одному? - крикнул он.
Жены захихикали, но отказались, зато мужья расплылись в широких, восторженных улыбках:
- Ну, разве только чтобы не обидеть тебя, Джорджи!
- Вам еще полагается прибавка! - говорил каждому Бэббит, и каждый рокотал: "Выжимай, Джорджи, выжимай до капли!"
А когда графин безнадежно опустел, начался разговор о сухом законе. Покачиваясь на пятках, засунув руки в карманы, мужчины выражали свои взгляды с тем громогласным глубокомыслием, с которым преуспевающие господа повторяют самые пошлые суждения о том, в чем они совершенно не разбираются.
- Я вам вот что скажу, - заявил Верджил Гэнч, - по-моему, - и я могу об этом говорить с уверенностью, потому что мне приходилось беседовать с врачами и вообще с понимающими людьми, - по-моему, правильно, что закрыли кабаки, но надо дать человеку возможность выпить пива или легкого вина.
Говард Литтлфилд философически заметил:
- Обычно упускают из виду, что весьма опасно ограничивать свободу личности. Возьмите такой пример: король баварский - да, кажется, баварский… По-моему, это было в Баварии, вот именно в Баварии, в тысяча восемьсот шестьдесят втором году, да, в марте тысяча восемьсот шестьдесят второго года, - король издал эдикт: запретить общественный выпас скота. И крестьяне, терпевшие тяжкие налоги без единой жалобы, вдруг взбунтовались против этого эдикта. Впрочем, возможно, что дело было в Саксонии. Во всяком случае, это доказывает, как опасно нарушать свободу личности.
- Правильно, - сказал Орвиль Джонс, - нельзя нарушать свободу личности!
- Однако не следует забывать, что для рабочих сухой закон - чистое благодеяние. Не дает им тратить деньги впустую и снижать производительность труда, - заявил Верджил Гэнч.
- Это верно. Но плохо, если закон навязывают насильно, - продолжал Говард Литтлфилд. - Конгресс пошел неправильным путем. Будь на то моя воля, я сделал бы так, чтоб каждый пьющий должен был получать лицензию на выпивку. Тогда мы могли бы ограничивать неустойчивых рабочих, не давать им пить, а вместе с тем мы бы не нарушали права других, то есть свободу личности таких людей, как мы с вами.
Все закивали, с восхищением переглянулись и подтвердили: "Да, конечно, так было бы правильней!"
- Одно меня беспокоит, - вздохнул Эдди Свенсон, - как бы эти люди не стали нюхать кокаин!
Все закивали еще усиленней, заворчали: "Верно, верно, есть и такая опасность!"
Но тут поднял голос Чам Фринк:
- Слушайте, мне вчера дали изумительный рецепт домашнего пива. Берется…
- Погодите, - прервал его Гэнч. - Я скажу свой.
Литтлфилд фыркнул: "Пиво! Ерунда! Лучше всего дать сидру перебродить!" Джонс настаивал: "Нет, у меня рецепт настоящий" Тут вмешался Свенсон: "Слушайте, я вам расскажу такой анекдот!" Но Фринк не сдавался:
- Берется шелуха от гороха, на бушель шелухи - шесть галлонов воды, кипятить эту смесь, пока…
Миссис Бэббит подошла к ним с умоляющей сладкой улыбкой. Фринк поторопился досказать про рецепт пива, и она весело объявила:
- Прошу к столу!
В дружеском споре - кому из мужчин пройти последнему - они наконец перешли из гостиной в столовую, и по дороге Верджил Гэнч всех рассмешил, крикнув громовым голосом:
- Если мне нельзя сидеть рядом с Майрой Бэббит и пожимать ей ручку под столом, я не играю и ухожу домой!
В столовой все немного растерялись, пока миссис Бэббит хлопотала:
- Погодите - ах, мне так хотелось приготовить для каждого карточку с рисунком, но не вышло - погодите, сейчас: мистер Фринк, вы сядьте сюда…