Со строгих прямых улиц заново отстроенного делового центра Бэббит поехал путаными переулками через Старый город, мимо грязных, закопченных складов и амбаров, и дальше в "Рощу", где когда-то действительно был славный лесок, а теперь громоздились трущобы - доходные дома и притоны. По спине у него пробегала дрожь, в желудке ощущался приятный холодок, и на каждого полисмена он смотрел с невинным видом, словно желая показать, как он почитает закон и обожает полицию и как ему хочется остановиться и перекинуться шуткой с постовым.
Он оставил машину за целый квартал от салуна Хили Хэнсона, и все же на душе у него было неспокойно: "Ну, ни черта, если меня видели, подумают, что я тут по делу".
Он вошел в помещение, до странности похожее на все кабаки, существовавшие до сухого закона: та же засаленная стойка, опилки на полу, на стене зеркало в потеках, тот же некрашеный столик, за которым грязный старикашка клевал носом над чем-то похожим на виски, те же посетители, пившие у стойки что-то весьма похожее на пиво, то же ощущение толпы, которое всегда бывает в кабаках, как только в них собирается больше двух человек. Бармен, высокий бледный швед с алмазной булавкой в лиловом галстуке, в упор посмотрел на Бэббита, когда тот неловкими шажками просеменил к стойке и шепнул:
- Я… м-ммм… меня, так сказать, прислал приятель Хэнсона. Мне бы немножко джину…
Бармен посмотрел на него с видом оскорбленного епископа:
- Боюсь, что вы ошиблись, приятель. Мы продаем только безалкогольные напитки.
Он стал стирать пиво со стойки тряпкой, которая сама нуждалась в стирке, и сердито покосился на Бэббита, непрестанно двигая рукой.
Старик, дремавший у столика, умоляюще сказал:
- Оскар, я тебя прошу, послушай…
Но Оскар слушать не стал.
- Да ну же. Оскар, послушай! Ну послушай же!
Дребезжащий, сонный голос пьяницы, приятный запах пивных дрожжей словно загипнотизировали Бэббита. Бармен угрюмо придвинулся к толпе из двух человек. Бэббит подобрался к нему осторожно, как кот, и вкрадчиво попросил:
- Послушайте, Оскар, я хочу поговорить с мистером Хэнсоном.
- На что он вам?
- Надо поговорить. Вот моя карточка.
Карточка была великолепная, гравированная, на ней ослепительно черными и ослепительно красными буквами было обозначено, что мистер Джордж Ф.Бэббит представляет Недвижимость, Страхование, Аренду. Бармен держал ее, словно она весила десять фунтов, и читал так, словно на ней было сто слов. Не теряя своего епископского достоинства, он пробасил:
- Посмотрю, тут ли он.
Из задней комнаты он привел чрезвычайно старообразного молодого человека, спокойного, остроглазого, в песочной шелковой рубахе, расстегнутом клетчатом жилете и ярко-рыжих брюках, - самого мистера Хили Хэнсона. Мистер Хэнсон протянул только: "Да?" - и бесстрастным наглым взглядом проник в самую душу мистера Бэббита, даже не замечая нового темно-серого костюма, за который Бэббит (как он признавался каждому знакомому в Спортивном клубе) заплатил сто двадцать пять долларов.
- Рад познакомиться, мистер Хэнсон. М-мм… видите ли, я Джордж Бэббит, из конторы по продаже недвижимости "Бэббит и Томпсон". Я близкий друг Джека Оффата.
- Ну и что?
- Мм-мм… видите ли, у меня сегодня гости, и Джек сказал, что вы можете снабдить меня джином. - И в подобострастном испуге, видя, что глаза Хэнсона становятся совсем скучающими, он торопливо добавил: - Можете позвонить Джеку, спросить обо мне, если хотите…
Вместо ответа Хэнсон мотнул головой, показывая на дверь в заднюю комнату, и вышел. Бэббит с таинственным видом пробрался в помещение, где обнаружил четыре круглых столика, одиннадцать стульев, рекламу пива и некий запах. Он стал ждать. Трижды Хили Хэнсон, засунув руки в карманы, проходил мимо, напевая что-то под нос и совершенно игнорируя Бэббита.
За это время клятва, которую дал себе Бэббит утром: "Ни цента сверх семи долларов за кварту!" - уже превратилась в утверждение: "Я бы заплатил и десять". При следующем появлении Хэнсона он умоляюще спросил: "Ну как, можете меня выручить?" - но Хэнсон в ответ нахмурился и прохрипел: "Минуту, черт возьми, одну минуту!" И Бэббит стал ждать со все возрастающей робостью, пока Хэнсон не появился, небрежно держа в длинных белых пальцах кварту джина - вернее, то, что условно называется квартой.
- Двенадцать монет! - бросил он.
- Послушайте, да как же так, милейший! Джек сказал - вы достанете за восемь-девять долларов, не больше.
- Ни-ни. Двенадцать. Настоящий, контрабанда из Канады. Это вам но разбавленный спирт с можжевеловой водичкой! - с добродетельным видом заявил честный торговец. - Двенадцать кругляшей - если, конечно, вам нужно. Сами понимаете, только ради Джека!
- Да, да, понимаю! - Бэббит с благодарностью отсчитал двенадцать долларов. Он чувствовал себя польщенным таким общением с великим мира сего, когда увидел, как Хэнсон зевнул, не считая сунул бумажки в свой ослепительный жилет и враскачку удалился.
Бэббит испытал приятную дрожь, вынося бутылку под пальто и потом пряча ее в свой письменный стол. Весь день он фыркал, посмеивался и пыхтел от сознания, что сможет за обедом "угостить ребят настоящей штукой"! Он был в таком возбуждении, что только подъезжая к дому вспомнил, что жена ему что-то поручила, да, поручила привезти мороженое от Веккии! "А, черт!" - буркнул он и повернул обратно.
Веккиа был не просто кондитер - он был Главный кондитер Зенита. Почти все балы для дебютанток давали в белой с золотом зале ресторана "Мэзон Веккиа". Почти на всех светских чаепитиях гости узнавали пять сортов сандвичей от Веккии и семь сортов его пирожных, и все по-настоящему шикарные обеды заканчивались последним аккордом - неаполитанским мороженым от Веккии в одной из трех его форм: в виде дыни, в виде слоеного торта или в виде длинного брикета.
Кондитерская Веккии была украшена бледно-голубыми панелями, гирляндой гипсовых роз, официантками в плоеных фартучках и стеклянными полками с пирожными "безе", воплотившими всю воздушность, какая таится во взбитых белках. Среди этой кондитерской изысканности Бэббит показался себе неуклюжим и толстым и, дожидаясь заказа, вдруг понял по колючему ощущению в затылке, что какая-то девчонка-посетительница над ним смеется. Он вернулся домой в раздраженном состоянии. И первое, что он услышал, был взволнованный голос жены:
- Джордж! А ты не забыл заехать к Веккии за мороженым?
- Слушай, да разве я когда-нибудь забываю?
- И даже очень часто!
- Чушь какая! Никогда я ничего не забываю! Конечно, устанешь тут бегать после работы по всяким тошнотворным заведениям, вроде твоего Веккии, и торчать там среди полуголых девчонок, накрашенных, как шестидесятилетние старухи, - сидят там я портят себе желудки всякой дрянью…
- Ах, бедный ты, несчастный! Давно заметила, что ты терпеть не можешь хорошеньких барышень!
Бэббита кольнуло, что его жена слишком занята, чтобы оценить его возмущенную добродетель - сильнейшее оружие, с помощью которого мужчины правят миром, и, смирившись, он пошел наверх одеваться. Мельком он заглянул в столовую, увидел ее во всем великолепии хрусталя, свечей, полированного дерева, кружев, серебра, роз. С замиранием сердца, приличествующим столь важному делу, как устройство званого обеда, он устоял перед искушением в четвертый раз надеть фрачную рубашку, вынул ослепительно свежее белье, завязал галстук бабочкой и потер лакированные туфли носовым платком. С удовольствием он полюбовался запонками - гранаты в серебряной оправе. Он тщательно разгладил и подернул шелковые носки, от которых коренастые лапы Джорджа Бэббита превратились в элегантные конечности высшего существа, величаемого "членом клуба". В трюмо отразился его отлично сшитый фрак, красивые с тройной отстрочкой брюки, и в лирическом экстазе Бэббит пробормотал:
- Клянусь честью, неплохой вид! Никогда не скажешь, что я из Катобы! Увидели бы меня в таком наряде тамошние провинциалы - с ними бы родимчик приключился!
Он величественно сошел вниз и занялся коктейлями. И когда он колол лед, выжимал апельсины и составлял у раковины в буфетной невероятное количество использованных бутылок, стаканов и ложек, он чувствовал себя не менее важным, чем бармен в салуне Хили Хэнсона. Правда, миссис Бэббит попросила его не болтаться под ногами, а Матильда и прислуга, нанятая на этот вечер, непрестанно толкали его локтями и визжали: "Пжалста, ткройте двери!" - когда им нужно было пронести подносы, но в эти священные минуты он не обращал на них внимания.
Кроме новой бутылки джина, его "погреб" состоял из полбутылки бурбонского виски, четвертинки итальянского вермута и примерно из ста капель апельсинной горькой. Шейкера у него не было. Шейкер был доказательством распущенности, символом запойного пьянства, а Бэббит хоть и любил выпить, но не хотел, чтобы его считали пьяницей. Он смешивал коктейли, наливая виски из старого соусника в кувшин без ручки, он лил спиртное с благородным достоинством, подымая свои колбы и реторты к электрической лампе, и лицо его горело, крахмальная рубашка сверкала белизной, а медная раковина отливала червонным золотом.
Наконец он попробовал божественную влагу.
- Нет, провались я на месте, настоящий, старинный коктейль! Не то "Бронкс", не то "Манхэттен"! М-ммммм! Слушай, Майра, хочешь глоточек, пока народ не собрался?
Миссис Бэббит то суетливо переставляла в столовой стаканы на четверть дюйма правее или левее, то с решительным и неумолимым видом, в сером с серебром парадном платье, повязанная суровым полотенцем вместо фартука, влетала в буфетную. В ответ она только сердито покосилась на мужа и с упреком сказала:
- Разве можно!
- Ну-с, - развязно и шутливо сказал он, - а твой старичок, пожалуй, отведает еще!