- Они потомки готов, а не скифов, - утверждал он, - они не русские. Они даже не славяне. Вот откуда у них столько вольнолюбия.
Слухи о бонапартовских выдумках просачивались и на Дон и в Петербург, тревожа военные и придворные круги.
- Государь, - в то же приблизительно время клялся Матвей Иванович русскому императору, - глупость все это, ей-богу! Ни один казак супостату служить не станет.
Государь иногда выслушивал клятвы с большим сомнением. Пугачевские хитросплетения у многих еще были живы в сознании. Прокламации писались на разных языках. Кому Пугачев в руку играл? Степан Шешковский из него тайны не вынул. А если Савари по указке Бонапарта начнет плести интригу, то неприятностей не оберешься.
- Наслышан я, государь, про французские байки еще при вашем батюшке, - продолжал Платов, - насмотрелся, как над ними посмеивался Александр Васильевич. Какие мы готы?! Мы есть коренные русаки! И Бог один, и язык один, и земля едина! А что мои казачки по деревням шалят, так не отрицаю. Учить их надо, сукиных сынов, по книжкам, тогда и дурь из головы - вон! Я сам книжек за кровные за свои прикупил и два воза на Дон направил. Ну и графу Гурьеву вы рескрипт, ваше величество, отпишите, а то копейкой душит!
Бенкендорфу в казаках одно не нравилось: что бы ни случилось - мечтали об одном: когда обозы с вражескими трофеями начнут отправлять по родным станицам на Дон. Уже войдя в Россию, Бонапарт с генералом Домбровским и саксонцами обсуждал, как нейтрализовать казачество, в том числе и малороссийское. Домбровский божился, что на коней посадит сто тысяч - не меньше. Корсиканец, располагавший революционным опытом, лишь усмехнулся:
- Посадить-то мы их на коней посадим! Но вот как потом уговорим слезть?!
Государь приказал князю Петру по изменившимся обстоятельствам идти что есть мочи на соединение с дивизиями Барклая-де-Толли, которые начали медленно отступать в глубь страны.
- Спасите мою армию, - сказал ему государь, - у меня другой нет. Но действуйте решительно.
Бенкендорф вез князю Петру и копию рескрипта, которого с нетерпением ожидали в войсках. "На зачинающего Бог!" - восклицал государь в конце. Да, на зачинающего Бог!
От вдохновенных слов рескрипта становилось легче. Как и вся армия, Бенкендорф опасался и не очень-то доверял генералам, окружавшим государя. С такими советчиками, как Фуль и Армфельд, Россию ждут нелегкие времена.
Здесь русская армия, Бенкендорф и Бонапарт не расходились в оценках.
- Фуль идиот, - сказал весело французский император Дюроку и Бертье перед самой переправой через Неман, - может быть, если бы не он - я не тронулся бы с места. Он как будто воюет на моей стороне.
Дюрок и Бертье слушали Наполеона молча. Внутри себя они проклинали Фуля: лучше бы он оказался поумнее!
- Если мне удастся загнать русских в мышеловку Дрисского лагеря, о котором я детально узнал по дороге в Дрезден, игра будет сделана за несколько дней. Главное - собрать русских в одно место и прижать спиной к реке. Широка и полноводна ли Двина?
- Достаточно, чтобы утопить этого дурака и его подчиненных, - ответил Бертье, не очень, правда, уверенно.
Вряд ли Барклай-де-Толли и Багратион позволят этому немецкому педанту затолкать себя в мешок.
- Надо будет после завершения кампании наградить пруссака картонной шпагой с надписью "За глупость", - разрядил обстановку Дюрок, который тоже усомнился в промахе русского военного министра.
Багратион прекрасный тактик. Неужели он не увидит ловушки?
- Пусть Рапп объяснит офицерам возможный сюжет. Это поднимет их дух, - сказал Наполеон. - После разгрома надо будет заняться налаживанием гражданской администрации, и срочно! Такая обширная территория нуждается в крепких префектах, изворотливых мэрах и железной полиции.
Последние слова Бонапарт произнес, садясь в коляску, чтобы направиться к Ковно.
Бенкендорф в ту минуту входил в кабинет военного министра, где генерал Лавров излагал диспозицию неприятельских войск.
На скором привале, хоронясь в хлебах от внезапной и нежелательной встречи с французскими разъездами, шныряющими повсюду в поисках легкой добычи, Бенкендорф постоянно возвращался мыслями к давним дням юности, к горькому ощущению одиночества, которое преследовало его и в Барейте, и в пансионе аббата Николя, к коварному Беннигсену и его длинной боевой шпаге со стальным иссеченным эфесом, доставшейся ему, как он сам утверждал, от предков, служивших Карлу V, думал и о покойном императоре Павле - к нему относился не без страха, но искренне, стремясь заслужить благорасположение, вспоминал он и ветреный тревожный день, когда получил из жилистых рук флигель-адъютантский аксельбант. Затем мысль проваливалась еще глубже - к матери, с которой его почти насильно разлучили, к брату Константину, которого любил, к пахнущей парижскими дурманами актрисе Шевалье, даме темноватого происхождения, о которой было известно с точностью лишь то, что она любовница графа Кутайсова и супруга бежавшего из Франции актеришки - приятеля другого палача Лиона, тоже неудавшегося актера Колло д’Эрбуа. Он посылал на плаху несчастных даже быстрей Фуше и не менее злобно, чем Баррас и Фрерон в Тулоне и Марселе, Каррье в Нанте или Таллиен в Бордо. Последнего потом прославили как героя Термидора. Но мадам Шевалье при дворе русского императора ничем не напоминала буйных парижанок, с растопыренными неприлично ногами оседлывающих пушки.
Шевалье, когда никто их не мог увидеть, заигрывала с красивым быстрым офицериком, отлично гарцующим у дверцы императорской кареты. Взгляды Шевалье не укрылись от пристального внимания Марии Федоровны, и она выговаривала Бенкендорфу.
Только рука преданного Сурикова легким толчком сбросила его с заоблачных высот на землю.
На рассвете въехали в Волковыск, опустевший еще вчера. В придорожной корчме он узнал от испуганных грядущим нашествием мужиков, что князь Петр днем снялся со стоянки и двинулся по направлению к Минску. Утолив жажду кислым вином и расплатившись настоящими петербургскими ассигнациями за сопровождающих драгун и казаков, Бенкендорф, не теряя времени, скомандовал: "На конь! Рысью марш!" - и, вытянув не остывшего аргамака нагайкой, поспешил вслед, надеясь нагнать Багратиона или хотя бы Воронцова на первом привале. Он вез царский рескрипт, где впервые в истории России в подобных документах употреблялось слово "свобода", имеющее для каждого русского человека сакральный смысл. И мало того, это сладчайшее и притягательнейшее слово соседствовало с образом самого государя. Пусть народ древней Московии знает, за что прольет кровь.
"Воины! - восклицал государь. - Вы защищаете веру, отечество, свободу. Я - с вами. На зачинающего Бог!"
Свита для графа и графини Норд
Мать цесаревича Павла Петровича императрица Екатерина Алексеевна, давно получившая титул Великой, хорошо понимала и вдобавок на собственном опыте убедилась, что Россией должен управлять человек образованный, сведущий в разнообразных науках. Он должен также собственными глазами увидеть, как живут люди в других странах, и желательно не только в европейских. Екатерина всегда ощущала недостаточность своих знаний и старалась пополнить их, для чего и затеяла обширную переписку с энциклопедистами и заботилась об отечественных ученых, одновременно без счету приглашая в ущерб своим профессоров да академиков из-за рубежа. Однако путешествовала она мало. Мало видела собственными глазами. А русская поговорка - она была весьма охоча до русских поговорок, как всякая иностранка, - гласила: лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. Так родилась идея поездки сына за границы империи. Она придавала огромное - государственное - значение этому мероприятию и не поскупилась: выделила триста тысяч рублей, пообещав гофмейстеру Салтыкову и подполковнику Бенкендорфу накинуть в случае необходимости.
Потом императрица вызвала из Гатчины в Петергоф сына и спросила:
- Кого хочешь взять? Вижу, ты прейскурантом моим весьма недоволен. Кстати, почему сидишь в Гатчине, а не наслаждаешься Мариинталем? Говорят, Мариина Долина чудо как приятна.
Цесаревич стоял понурив голову, пропустив мимо ушей грубоватый намек. Присоединить к спутникам, назначенным матерью, он мечтал особо доверенных друзей, занимавших в сердце первейшие места. Куда он без Федора Вадковского?
- Ну что стих? Называй без боязни, что откажу.
С сыном императрица часто объяснялась по-русски, и он морщился от тяжелого ее выговора.
- Насколько позволите, ваше величество, расширить список?