Всего за 99 руб. Купить полную версию
– Я хочу, чтобы вы решали за меня, – последовал ответ. – Я больше не верю сам себе.
– Ну, я подумаю, – ответил адвокат. – Теперь вот еще что: это Хайд продиктовал то условие в завещании насчет вашего исчезновения?
Доктору, по-видимому, внезапно стало дурно: он крепко сжал губы и кивнул.
– Я так и знал, – сказал Аттерсон, – Он собирался убить вас. Вы еле-еле спаслись…
– Я не только спасся, – возразил доктор торжественно. – Я получил урок, и это гораздо важней. Ох, Аттерсон, какой урок я получил! – И он закрыл лицо руками.
Уходя из дома, адвокат остановился, чтобы перекинуться несколькими словами с Пулом.
– Кстати, – сказал он, – сегодня доктору приносили письмо. Кто его принес?
Но Пул объявил, что в тот день не приносили ничего, кроме почты; да и то все одни проспекты, прибавил он.
Такие сведения воскресили в душе гостя все прежние страхи, – с ними он и ушел. Очевидно, письмо передали через дверь лаборатории, возможно даже, что оно было написано в кабинете; а если так, то его следовало расценивать совсем иначе и к нему приходилось отнестись более осторожно. По дороге он слышал, как газетчики кричали, надрываясь до хрипоты: "Специальный выпуск! Ужасное убийство члена парламента!" Таким надгробным словом провожали его друга и клиента; и мистера Аттерсона невольно охватывали опасения, как бы водоворот скандала не затянул на дно доброе имя еще одного его друга и клиента. Ему предстояло принять решение по меньшей мере рискованное, и, хотя он привык полагаться на самого себя, теперь ему очень захотелось с кем-нибудь посоветоваться. Он не мог открыто просить о совете, но надеялся, что ему все-таки удастся выудить что-нибудь ненароком.
Вскоре он сидел уже у собственного камина. По другую сторону сидел его помощник мистер Гест, а между ними, на точно рассчитанном расстоянии от огня, помещалась бутылка особого старого вина, которая давно таилась от солнечных лучей в подвалах дома. Город все так же тонул в тумане, и уличные фонари светились, как рубины, но сквозь спустившиеся вниз облака, все окутывавшие и душившие, жизнь города катилась по большим артериям и шумела, точно могучий ветер. В комнате же было весело от пылавшего камина. В бутылке давно растворились все кислоты, время смягчило великолепный оттенок вина; так густеют с годами краски витражей. Жар осенних дней, накалявших когда-то виноградники по склонам холмов, готов был выйти на свободу, чтобы разогнать туманы Лондона. Адвокат постепенно успокаивался. Ни от одного человека не было у него так мало секретов, как от мистера Геста. Да, пожалуй, Аттерсон не всегда сохранял от него в тайне даже и то, что собирался скрыть. Гест по делам часто бывал у доктора; он знал Пула; он не мог не слышать, что Хайд там – частый гость; вдруг у него окажутся свои соображения? Почему бы ему не взглянуть на письмо, которое могло помочь разобраться в этой тайне? А главное, ведь Гест, будучи великим знатоком почерков, сочтет такую услугу со своей стороны вполне естественной. Кроме того, клерк был человек разумный: читая такой странный документ, он, наверное, обронит какое-нибудь замечание, а оно может подсказать мистеру Аттерсону дальнейшие действия.
– Скверное это дело с сэром Дэнверсом, – сказал он.
– Да, сэр, разумеется. Оно возбудило большое волнение в обществе, – ответил Гест. – Преступник, очевидно, был просто сумасшедший.
– Я хотел бы узнать ваше мнение по этому поводу, – подхватил Аттерсон. – У меня есть один документ, написанный его рукой. Только пусть это останется между нами, потому что я еще не знаю, как мне быть с ним. Вообще это дело темное. Да вот он. Как раз для вас – автограф убийцы.
Глаза Геста блеснули, он уселся поглубже и стал с увлечением рассматривать письмо.
– Нет, сэр, – сказал он. – Он не сумасшедший. Но это странный почерк.
– И уж во всяком случае весьма странный корреспондент, – добавил адвокат.
Тут вошел слуга с запиской.
– От доктора Джекила, сэр? – спросил клерк. – Мне кажется, я узнаю его почерк. Что-нибудь секретное, мистер Аттерсон?
– Просто приглашение на обед. А вы хотите посмотреть?
– Дайте-ка мне на минутку. Благодарю вас, сэр.
И, положив оба листка рядом, он стал тщательно сличать написанное.
– Благодарю вас, сэр, – сказал он наконец, возвращая оба письма. – Очень интересный автограф.
Наступило молчание. Некоторое время мистер Аттерсон боролся с желанием заговорить.
– Почему вы сравнивали письма, Гест? – спросил он вдруг.
– Знаете, сэр, – ответил клерк, – тут несколько неожиданное сходство: два почерка во многом одинаковы, только наклон разный.
– Удивительно, – сказал Аттерсон.
– Вот именно, удивительно, – подтвердил Гест.
– Пожалуй, не стоит болтать об этом письме, – сказал шеф.
– Не стоит, сэр, – согласился его помощник. – Я понимаю.
Едва мистер Аттерсон в тот вечер остался один, он спрятал письмо в сейф, где ему суждено было отныне лежать. "Как, – думал он. – Генри Джекил подделывает письма убийцы?" И он чувствовал, что кровь стынет у него в жилах.
Странная беседа с доктором Лэньоном
Время шло. В награду за поимку преступника предлагали тысячи фунтов, потому что убийство сэра Дэнверса воспринималось как оскорбление, нанесенное всему обществу. Но мистер Хайд исчез из поля зрения полиции, словно никогда не существовал. Правда, раскопали много случаев из его прошлого, и притом постыдных. Выплыли рассказы о его неистовствах, о его бессердечии и жестокости, о его гнусной жизни, о его странных приятелях, о ненависти, которая сопутствовала ему повсюду, но о его теперешнем местонахождении – ни звука. С тех пор как наутро после убийства Хайд покинул свой дом в Сохо, он словно в воду канул. Проходили дни, и постепенно мистер Аттерсон начал оправляться от своих страхов и несколько успокаиваться. На его взгляд, смерть сэра Дэнверса с лихвой окупилась исчезновением мистера Хайда. Теперь, когда это дурное влияние прекратилось, для доктора Джекила началась новая жизнь. Он стал выходить, возобновил отношения с друзьями и опять сделался привычным гостем и добрым хозяином. Он и раньше был известен своей благотворительностью, теперь он начал отличаться даже религиозностью. Он был деятелен, он много бывал на свежем воздухе и творил добро. Его лицо прояснилось и посветлело, словно от внутреннего сознания выполняемого долга. И более двух месяцев доктор жил мирно.
Восьмого января Аттерсон обедал у доктора в узком кругу друзей; Лэньон тоже был там, и лицо хозяина обращалось от одного к другому, как в былые времена, когда все трое были неразлучны. Но двенадцатого, а потом и четырнадцатого дверь дома оказалась закрытой перед адвокатом.
– Доктор не выходит и никого не принимает, – сказал Пул.
Пятнадцатого Аттерсон сделал новую попытку, и опять не был принят. Он привык за последние два месяца видеться со своим другом почти ежедневно, и вновь возвратившееся одиночество угнетало его. На пятый вечер он позвал к себе обедать Геста. На шестой Аттерсон отправился к доктору Лэньону.
Там его по крайней мере не отказались принять. Но, войдя, он был потрясен переменой во внешности доктора. На лице его ясно читался смертный приговор. Из румяного он стал бледным, исхудал, заметно полысел и постарел. Но эти признаки надвигающегося физического распада не так поразили адвоката, как взгляд Лэньона и выражение лица, свидетельствовавшие о каком-то страхе, глубоко запавшем в душу. Маловероятным казалось, чтобы доктор боялся смерти, однако именно это склонен был заподозрить Аттерсон. "Да, – подумалось ему, – он сам врач, он понимает свое состояние, он уверен, что дни его сочтены, и эта уверенность ему не по силам". Однако когда Аттерсон сказал Лэньону, что тот плохо выглядит, Лэньон сам с великой твердостью объявил себя человеком обреченным.
– Я перенес удар, – сказал он, – мне уже не поправиться. Это вопрос нескольких недель. Ну что ж, жизнь была хороша. Я любил жизнь, да, сэр, любил. Иногда я думаю, что, будь нам все известно, мы легче соглашались бы убраться отсюда.
– Джекил тоже болен, – заметил Аттерсон. – Вы видели его?
Но Лэньон изменился в лице и поднял дрожащую руку.
– Я больше не хочу видеть доктора Джекила, не хочу ничего слышать о нем, – громко сказал он срывающимся голосом. – Я с этой личностью порвал навсегда. И я прошу вас избавить меня от всяких напоминаний о человеке, который для меня больше не существует.
– Ну, ну, – сказал мистер Аттерсон. И, помолчав, спросил: – Не могу ли я помочь чем-нибудь? Мы все трое – старинные друзья, Лэньон; нам других себе не нажить.
– Тут ничем нельзя помочь, – отрезал Лэньон, – Спросите его самого.
– Он не хочет меня видеть, – сказал адвокат.
– Ничуть не дивлюсь этому, – последовал ответ. – Может статься, Аттерсон, позже, уже после моей смерти, вы разберетесь, кто здесь прав, кто виноват. Мне больше нечего сказать. А пока, если вы можете посидеть у меня и поговорить о чем-нибудь другом, прошу вас, останьтесь и будем беседовать. Но если вы не можете обойти эту проклятую тему – идите себе с богом, потому что для меня она невыносима.