Чертыхнувшись, он бросил перо на стол и вышел из комнаты. В полной темноте, придерживаясь стен, прошел до лестницы и спустился на третий этаж. Аполлон постучал в первую же из дверей.
Отворил ему тот немолодой худощавый господин с впалыми щеками. Аполлон вспомнил, что этот господин - лекарь, и фамилия его Федотов. Попросил у него огарок свечи - заимообразно.
Господин Федотов открыл дверь пошире и пригласил войти:
- Огарка, наверное, нет, а целую свечу найду, - при этом посмотрел доктор Федотов очень доброжелательно (он, по всей видимости, был хороший доктор). - Я вас понимаю, молодой человек, на ум пришли удачные поэтические строки, и надо бы записать...
- Вы правы, несколько строк можно было бы записать, - Аполлон подумал, что настоящий лекарь и должен быть проницательным, но потом ему пришла мысль, проясняющая обстоятельства: горничная девушка рассказывала Аполлону о жильцах; точно также и жильцам она могла рассказать о нем - и уж, верно, не удержалась.
Словно подтверждая его догадку, лекарь спросил:
- Это вас я сегодня встретил в коридоре с Устишей?..
На первый взгляд в апартаментах доктора Федотова творился настоящий кошмар - но только на первый взгляд. Вся комната этого господина была завалена книгами, альбомами, исписанными листками бумаги, гипсовыми слепками, некими зарисовками на обрывках картона. Раскрытые с закладками книги лежали повсюду: на столе, на стульях, на подоконнике, на полу...
Кое-где на полях страниц Аполлон заметил ремарки, сделанные ровным, как по линеечке, убористым почерком... Да, это был ученый лекарь - не цирюльник какой-нибудь, почитающий отворение крови панацеей и отворяющий кровь всем подряд.
Благородный дух науки так и витал в комнате...
Господин Федотов показал на узенькую извилистую меж завалов книг дорожку посреди комнаты, единственно по которой здесь можно было передвигаться:
- Проходите тут и садитесь на стул... Аполлон прошел по указанному дефиле:
- Мне бы свечу, и я не отвлекал бы вас более...
- Разумеется, разумеется... Но и познакомиться любопытно. Про вас говорят: интересный молодой человек.
- Уже говорят? Как странно...
Доктор Федотов оставил его фразу без внимания.
- Скажите, не жаловалась ли на меня Устиша? Аполлон, дабы не обидеть хозяина, принужден был устроиться на стуле в углу.
- На некоего Холстицкого будто жаловалась. Однако - шутя. Больно щиплется...
Федотов усмехнулся:
- Он хороший человек. Незаменимый для меня...
Аполлон окинул комнату взглядом:
- Сразу видно, что вы не из тех докторов, что всем без разбору ставят клистиры и прописывают шпанских мушек...
Федотов пожал плечами:
- Клистиры бывает тоже нужны... А тут мы с Холстицким... Впрочем, быть может, вам это будет не интересно...
- Отчего же! При желании во всем можно найти интерес.
Федотов удивленно повел бровью:
- Очень верно подмечено для такого молодого человека. Очень верно... Что ж, извольте, отвечу: у нас до сих пор нет отечественного анатомического атласа. А вы как человек с образованием должны понимать, сколь может быть важен такой атлас и для врача, пользующего больного, и для всякого пытливого ума, постигающего медицину... Миша Холстицкий рисует мне - он превосходный рисовальщик. Хотите, я сведу вас с ним?.. Да, да, непременно сведу, он живет рядом - за стенкой. Но чего-то его не слышно давно, наверное, спит. Он напишет вам бесплатный портрет...
- Зачем же бесплатный!...
- Напишет, напишет... Он сегодня весь день радовался, что к нам в Вавилон - так Миша называет дом госпожи Шмидт - поселился еще один человек изящного ума. Не какой-нибудь чинуша с крысиной мордочкой и хитрыми злыми глазками. И не извозчик, от которого за версту несет водкой и конским навозом...
Аполлон не понял:
- Госпожа Шмидт... это кто?
- Милодора. Неужели вы еще не познакомились с Милодорой? Само очарование!... Миша помоложе меня. И он, скажу вам по секрету, безнадежно в нее влюблен... Он мечтает написать с нее портрет...
- Шмидт, вы сказали?
- А... вот вы о чем? Это она по мужу. А тот, хотя и Шмидт, но был русский. У нас ведь каждый второй Шмидт - русский. Вы что? Не знали?.. Мне на секции как-то попался один Шмидт. Вы бы его видели!... Калмык из калмыков - а, поди ж ты! Шмидт!... Тоже где-то немчик затесался... - оглядывая комнату, Федотов задумчиво почесал себе подбородок. - К слову сказать: в прошлом веке все евреи с ума посходили - записались в итальянцы. Мода была, знаете ли... Архитекторы, музыканты... Итальянцы итальянцами, а богу своему молятся - векселю...
Так, за разговором они познакомились.
Федотова звали Василий Иванович. Это был основательный в общении человек, повыспросил у Аполлона, кто он и чем занимается. Рассказал о себе; и дед его, и отец были лекарями - много пользы отечеству принесли - соответственно и ему самому Бог велел...
Федотов дал Аполлону пару свечей "без возврата" и просил заходить без стеснения в гости - по-соседски.
"Очень милый человек", - с этой мыслью Аполлон собрался уж уходить, как в дверь постучали.
Василий Иванович открыл.
На пороге стоял пожилой небритый человек в фартуке; нельзя сказать, что он был сильно пьян, однако от общества Бахуса он сегодня явно не бежал.
Лекарь поморщился раздраженно:
- Ты, Захар, когда-нибудь бываешь трезвый? Лучше бы дочери лишний пряник купил!...- Эх, доктор! Не серчай!... - человек в фартуке махнул рукой. - Настюха заболела - опять у нее случился жар...
Василий Иванович прошел мимо Аполлона, взял из-под стола сумку, велел Захару подождать в коридоре - пока инструменты соберет...
Аполлон попрощался и вышел.
Захар курил в коридоре трубочку. Держал в руке масляную лампу. Если судить по виду этого человека, он не особенно переживал, что у него какая-то "Настюха заболела".
- Настюха - это кто? - приостановился Аполлон.
- Дочка... А вы, значит, новый жилец? - Захар приподнял лампу и осветил лицо Аполлону. - Я - сапожник. Внизу живу... А вы, стало быть, на самом верху... - он зажал мундштук зубами. - Провожу вас до лестницы, пока доктор собирается.
Прикрывая ладонью огонек лампы, Захар сапожник пошел вперед. Аполлон не возражал. Захар, поспешивший помочь ему, вызвал у него симпатию, - как вызывает симпатию всякий простодушный открытый человек, независимо от того, какого он сословия.
На ходу обернувшись, сапожник спросил:
- Уже видели хозяйку? Как она вам? - он не прочь был, кажется, посудачить.
От Захара пахло кожей, крепким вином и табаком.
- Добрая женщина, - отозвался Аполлон.
- Милодора-то? - в улыбке открылись разрушенные табаком зубы. - Да, добрая... И с виду женщина неплохая, и как будто не жадная, не выматывает последнюю копейку, порой прощает долг, дочке конфектов иной раз присылает... Участливая, добродетельная с виду...
- С твоих слов получается: не только с виду, - заметил Аполлон в спину своему провожатому.
Тот, однако, не обратил на его замечание никакого внимания:
- Вот я скажу: видали мы в Париже...
- В Париже? Разве ты бывал в Париже?..
- Больше года. В тринадцатом и четырнадцатом... Чего только ни насмотрелся!... Жизнь совсем другая. Н-да!... - тут он вздохнул. - Я в Париже-то барышень повидал. Могу о них судить... Смотришь на нее - она царевна. Царевна, да? - сапожник оглянулся.
- Положим...
- Так вот царевна, а готова с каждым солдатом пойти. Гулящая... И идут... Скажу по секрету, уж я перебрал этого богатства там... Н-да!... - сапожник на секунду оглянулся, он улыбался приятному воспоминанию. - С виду-то добра. А что внутрях - потемки... Хотя не мне судить... Но с другой стороны: почему бы и не посудить. А?
Сапожник Захар так увлекся разговором, что, кажется, позабыл про заболевшую дочку.
- Постой, ты о ком? - не понял Аполлон.- О хозяйке - о ком еще? О добродетельной нашей... Ведь она, скажу по секрету... По ночам, брат, принимает гостей, устраивает оргии... И довольно часто...
- Что-то ты не то говоришь, - нахмурился Аполлон; он подумал, что с его стороны недостойно обсуждать женщину, красивую и, конечно же, добродетельную, с этим пьяным человеком, который, не иначе, готов был весь мир очернить. - Я тут пару дней всего, но у меня уже сложилось мнение, что она женщина добрая и образованная.
- Вот-вот! - кивнул Захар. - Одно другому не помеха. С виду она, может быть, и ангел. Но я давно заметил: от таких ангелов беги - вместо души у них преисподняя, - он дошел до чугунной лестницы и остановился. - Вы, молодой господин, еще не видели теней в ее окнах. Поэтому не понимаете, о чем я толкую. А как увидите - вспомните Захара... Часто в непогоду... Тени в окнах мельтешат, а в апартаментах хозяйки тихо - ни музыки, ни голосов...
Аполлон пожал плечами:
- Чего только не привидится... - он не досказал насчет зеленого змия.
- Спьяну, вы хотели сказать? - осклабился в свете лампы Захар и пыхнул табачным дымом. - Есть, конечно, грешок. Но я - старый солдат, меру знаю... И явь от бреда отличу... Коляски да кареты подкатывают к крыльцу одна за другой - не простые гости, состоятельные, с лакеями да кучерами; слуги посреди улицы зимой греются у костров... Собираются у Милодоры греховодники с гербами - титулованные, значит... Съезжаются на оргии. А при свете дня встреть их... Сидят в кабинетах, в присутственных местах, в коллегиях под портретом государя-освободителя, принимают важный благочестивый вид. Они - лицемеры титулованные... Им в Петропавловке самое место... Я знаю.
Аполлон посмотрел на Захара недоверчиво (какой-то пьяный бред, ей-Богу):