* * *
Она сидела на стуле, посреди маленькой комнатки без окна, прикрывая черными лепестками тюльпана обтянутые шелковыми чулками колени. Комендант лагеря, теряя терпение, взволнованно ходил перед ней, меряя шагом небольшое пространство комнаты от двери до стены и от стены до двери.
- Сколько можно тебе повторять, - нервно жуя незажженную сигарету, Габель в который уже раз пытался внушить своей "подопечной" то, что самому ему казалось очевидным. - Сейчас сюда придет господин оберштурмбаннфюрер. Ты должна быть ласковой с ним, и если господин оберштурмбаннфюрер чего то захочет… Но ты сама знаешь, ты же не маленькая, двоих детей нарожала. Короче, ты должна быть умницей. Поняла?
- Нет, - Маренн упрямо наклонила голову вперед. - Я не буду с ним спать.
- Зачем же спать? - хохотнул Габель. - Спать вовсе не обязательно. Спать ты будешь у себя в бараке, на нарах. Ясно?
Но Маренн вскинула голову и посмотрела ему в глаза - ее взгляд не оставлял коменданту никаких сомнений в ее намерениях.
- Я не буду делать того, что Вы от меня требуете, - сказала она твердо. - Если хочет силой, пусть попробует.
- Да ты что! С ума сошла, - взвился Габель. - Это же сам Отто Скорцени!
- Мне безразлично, кто он…
- Заткнись немедленно, - Габель подскочил к ней и прошипел над ухом. - Запомни: от этого, возможно, зависит вся моя карьера. Я ждал такого случая очень много лет. И если ты не сумеешь понравиться оберштурмбаннфюреру, я не знаю, что я с тобой сделаю!
Маренн повернула голову и взглянув в разъяренное лицо коменданта, рассмеялась.
- Всего-то лишь карьера, господин гауптштурмфюрер…
- Я сказал, заткнись! - еще пуще разозлился Габель. - И перестань смеяться! Что тут смешного? Молчать! Встать!
Но она и не думала вставать, она продолжала улыбаться. Ее глаза повеселели и словно зажглись изнутри голубовато-зеленым светом. Гауптштурмфюрер побагровел и схватился За кобуру.
- Да я пристрелю тебя как собаку! - взвизгнул он.
- Вот тогда Ваша карьера точно не состоится, Габель, - оберштурмбаннфюрер СС Отто Скорцени вошел в комнату. - В самом деле, Вы выглядите смешно, - заметил он. - Вы забываете, для чего рейхсфюрер СС доверил нам оружие. Не для того, чтобы махать им по любому поводу. Оставьте нас и идите в столовую, - приказал коменданту жестко. - Гауптштурмфюрер Раух скажет Вам, что сейчас от Вас требуется.
Багровые пухлые щеки коменданта побелели в одно мгновение. Он пролепетал извинения и быстро вышел из комнаты, еще раз растерянно взглянув на оберштурмбаннфюрера, который стоял у двери и, заложив руки за спину, невозмутимо ждал, пока комендант покинет помещение. Как только Габель вышел, оберштурмбаннфюрер закрыл за ним дверь и обернулся к женщине.
Теперь, немного придя в себя, она могла лучше рассмотреть его. Оберштурмбаннфюрер был высок ростом, молод и великолепно сложен. На его могучем торсе черный эсэсовский китель с серебряным погоном сидел как влитой. Казалась, эта элегантная форма была специально создана для него. Широкий ремень с кобурой перетягивал талию. Длинные ноги в начищенных до блеска сапогах, широкие плечи, мускулистая шея атлета под белым воротником рубашки.
Узкое лицо оберштурмбаннфюрера с энергичным подбородком повторяло эпические черты Хильдебранта, воспетые в сагах. Даже глубокий шрам на щеке не портил общего впечатления. Высокий лоб, тонкий нос с высокой переносицей, узкие, бестрепетные губы с презрительным изломом. Белокурые волосы коротко острижены. Светлые глаза непроницаемо холодны.
Великолепная военная выправка, столь высоко ценимая в прусской армии с незапамятных времен, была присуща оберштурмбаннфюреру в полной мере. В нем чувствовались сила и смелость, гордость и высокомерие, решительность и незаурядный ум, железная воля солдата и гимнастическая гибкость спортсмена. Он словно излучал обаяние древних германцев, основанное на сознании собственной значимости, и несомненную уверенность в себе.
Заметив, что Маренн рассматривает его, Скорцени улыбнулся.
- Там привели Ваших детей, - сказал он негромким, ровным голосом, - я приказал накормить их.
Услышав о детях, Маренн резко поднялась, но оберштурмбаннфюрер остановил ее:
- Не надо. Гауптштурмфюрер Раух проследит, чтобы их не обижали.
Она снова опустилась на стул.
- Почему Вы так добры ко мне? - спросила тихо, не поднимая глаз.
- Допустим, мне понравилось, как Вы пели, - Скорцени подошел ближе и встал перед ней, по привычке заложив руки за спину и расставив ноги в блестящих сапогах. - Как Ваше имя?
- Маренн, - произнесла она чуть слышно и испугалась: зачем призналась, ведь не говорила прежде…
- Красивое имя. Еврейка?
- Нет, - усмехнулась она грустно. - Француженка.
- Но комендант сказал мне, что вы американка, - удивленно заметил Скорцени, вскинув бровь. - Вы гражданка Соединенных Штатов?
- Я долго жила в Соединенных Штатах, - отвечала она все так же негромко, - по родилась я в Париже. Мой отец - француз, а мать - австриячка.
- Австриячка?! - Скорцени изумился еще больше. - Тогда почему Вы здесь? Наверное, вы коммунистка?
- Я?! - Маренн вскинула голову, - я никогда не состояла ни в какой партии и вообще не интересовалась политикой…
- За что же Вас арестовали? - спросил недоуменно оберштурмбаннфюрер. Маренн только пожала плечами и снова опустила голову.
- Где Вас арестовали? - продолжил он, не дождавшись ответа.
- В Берлине.
- Кто арестовал? Гестапо?
- Не знаю. Такие, как Вы…
- Такие, как я, не могли Вас арестовать, - поправил ее Скорцени. - Мы не занимаемся арестами неблагонадежных лиц - это сфера деятельности гестапо.
- Я не знаю, - повторила она, - во всяком случае, они были в такой же форме…
- А в чем Вас обвинили? Не прислали же Вас сюда без обвинительного заключения?
- Толком ни в чем… - Маренн откинула волосы и потерла пальцами лоб, - По-моему, как раз в том, про что Вы говорите, - вспомнила сразу, - в связи с коммунистами, в неарийском происхождении… Хотя про коммунистов я только слышала, что они существуют - но, слава Богу, никогда не встречала никого из них…
- Вы работали в Берлине или…?
- Я работала в Берлинском университете, один из сотрудников написал на меня донос. Кажется, так…
- Неарийское происхождение… При том, что Ваша мать - австриячка, - Скорцени в задумчивости прошелся по комнате. - Конечно, каждый гражданин рейха обязан быть бдительным, и рейхсфюрер постоянно напоминает об этом своим подчиненным. Но, возможно, с Вами они перегнули палку… Ваша мать жива?
- Нет, мои родители умерли, когда я была еще ребенком.
- На допросах Вы говорили, что Ваша мать - австриячка?
- Нет. Они бы мне не поверили. У меня были документы на имя Ким Сэтерлэнд, американки.
- Так, - Скорцени остановился и повернулся к ней. - Теперь, я, кажется, понимаю. Очень интересно. Вы жили в Германии под чужим именем? Позвольте узнать, почему?
- По личным обстоятельствам, - ответила Маренн уклончиво. - Мой муж был англичанином. Мы жили в Америке. Ким - звучит более по-американски, чем Маренн.
- История очень странная, согласитесь, - заключил оберштурмбаннфюрер, подходя ближе. - Что же Вы говорили о своей матери?
- Ничего. Я молчала.
- Почему же говорите мне сейчас?
- Потому что там, в Берлине, Вы все равно узнаете, если захотите. И будет хуже, если я солгу.
- Ваш муж жив?
- Нет, я вдова. Он умер вскоре после того, как мы переехали в Америку. Он был тяжело ранен на войне.
- У Вас двое детей. Они оба Ваши? Я обратил внимание, что сын похож на Вас, а вот девочка - совсем нет. Она похожа на отца?
- Нет, у меня только сын. А девочка… - Маренн запнулась, - я удочерила ее в Америке. Ее родители погибли.
- В ней есть еврейская кровь?
- Нет, что Вы! - Маренн испугалась. - Ее родители были англосаксами, я знаю наверняка.
- Допустим, - Скорцени пододвинул кресло и сел напротив. Протянул пачку сигарет, предложил: - Курите.
- Нет, спасибо, - Маренн покачала головой и подняла руки, чтобы поправить непослушные волосы, упавшие на глаза. Черные лепестки тюльпана соскользнули с колен, открывая точеные ноги в шелковых чулках. Скорцени посмотрел на ее колени.
- Мне нравится, что Вы откровенны со мной, или почти откровенны… - он сделал значительную паузу, - мне нравится, что Вы меня не боитесь. Вообще, я заметил, что Вы никого не боитесь, - он щелкнул зажигалкой и закурил сигарету. - Вы красивы, Вы прекрасно пели, у Вас красивое платье, которое наверняка дорого стоит, - он подчеркнул последнее обстоятельство, - мне сказали, что это Ваше платье. Вам шили его в Париже?
- Да, - откликнулась Маренн, вполне понимая, куда он клонит: - Моя подруга Коко Шанель. Это подарок к свадьбе…
- Но…
- Это был второй брак, - сразу поправилась она. - Он не состоялся…
- Понятно. Вам очень идет черный цвет. Вы были богаты?
- Да, - призналась она с грустной улыбкой, - когда-то я была богата и помогла Коко Шанель открыть ее дело. Потом была очень бедна, - она говорила с удивительной легкостью о прошлом. - Потом много работала и снова была богата. Теперь я опять бедна. Платье мое изрядно поношено, не мной, - она уточнила, - а, вероятно, женой коменданта. К тому же на нем нет главной детали - его украшения: бриллиантовой змейки с изумрудным глазком, которой так гордилась Шанель…
- Она, должно быть, в сейфе у Мюллера, - заметил Скорцени вскользь, размышляя о своем.
- Мюллер? Кто это? - Маренн непонимающе посмотрела на него.