Всего за 129 руб. Купить полную версию
Потом, не успев смыть пот кровавой работы, поскакали к Шугэл Билуу. Покинули потертые сёдла и на коленях поползли к чёрному конусу. Кто-то умолял о выздоровлении для матери, кто-то – о прощении убийств…
А молодой комсомолец Цеденбал попросил об обретении власти над народом Монголии… И вывалил на каменистую землю всю свою добычу – заляпанные кровью две золотых чаши… Под смех партийных товарищей напряженно приложил ладонь к уху – будто что-то услышал в звуках ветра…
При Генеральном Секретаре, Маршале Монгольской Народной Республики Юмжагийне Цеденбале, правившем тридцать два года, покушаться на покой Чёрного Камня было строго запрещено.
* * *
В 1989 году 592-й советский мотострелковый полк располагался в Улан-Баторе, совсем недалеко от штаба армии. Близость к высокому начальству только усложняла и так несладкую жизнь советской пехоты. Офицеры полка, вконец одуревшие от бесконечных совещаний, плановых и внеплановых проверок, строевых смотров и побелки деревьев, мечтали о каких-нибудь учениях или любой командировке – лишь бы свалить из перманентного дурдома…
Солдатам, тем более "молодым", приходилось ещё хуже. Особенно славянам, чувствующим себя неуютно в царстве среднеазиатских и кавказских землячеств.
В тот летний день вторая мотострелковая рота заступила в караул. Рядовые бойцы Сережа и Рома, оба родом из Подмосковья, испытывали противоречивые чувства. С одной стороны, сердце замирало от предвкушения серьезнейшего в юной солдатской жизни испытания: первый в армии караул, боевое оружие и ответственность. С другой стороны, рёбра распирало несмелое чувство гордости – доверили ведь! Значит, не последний я чушок, как утверждает заместитель командира взвода сержант Бекказы Сулейменович Мамедкулиев…
Старослужащие всячески стращали неофитов:
– Да уж, это тебе не очки драить, душара. Боевая, понимаешь, задача! А если враги нападут? Конечно, наши склады им нафиг не нужны, там только тушенка просроченная да ящики поломанные. А вот автомат с патронами отобрать у такого лоха, как ты, – первейшее дело!
Словом, ребятишек потряхивало от волнения, что вполне естественно.
Правда, сама служба несколько отличалась от описанного в Уставе караульной службы и на инструктаже действа. Там рассказывали, что два часа службы на посту сменяются двумя часами в бодрствующей смене и, соответственно, таким же временем для отдыха.
Сережа и Рома, как "духи" (то есть прослужившие немного) после развода и смены караулов для начала три часа драили все уголочки караульного помещения, работая за всех. Старослужащие сожрали принесенный из столовой ужин, и ребятишкам пришлось довольствоваться куском хлеба и кружкой чая на нос… А потом разводящий – сержант построил очередную смену, проверил карманы и запазухи бойцов на предмет наличия посторонних предметов. Безжалостно отобрал спички и сигареты у Ромы и мятую книжку Стругацких у Серёжи.
– Пошли, душары.
Довёл до постов. Махнул рукой в темноту:
– Так, твой пост номер два – тебе туда. Твой третий – склады. Не спать, ублюдки! Печати проверьте на воротах. Ходить по маршруту, но на границе постов не сходиться и между собой не трепаться. Слушать внимательно – через три часа может дежурный по полку придти, для проверки караула. В этом случае команды все подавать, как учили! Не перепутайте ничего, придурки, никаких косяков! Подставите – очко выверну. Вопросы есть?
– Товарищ сержант, вы сказали – проверка через три часа может быть… Так у нас же смена через два часа?
– Хе-хе, постоите две – три смены, не развалитесь, молодые. Дедушкам отдыхать надо, морально к дембелю готовиться, они свою лямку уже оттаскали. Ясно? Не слышу ответа, блядь!
– Та-а-ак точно, товарищ сержант.
– Вот и славненько. Ну всё, несите службу. Про подставу и пиздюли не забудьте, я шутить не буду.
И ушел в ночь, напевая чуток переделанный прошлогодний хит:
– Есть билет на миньет… На анал билетов нет.
Ромка вздохнул, поправил сползающий подсумок с запасным магазином и побрёл по маршруту, ёжась от заползающего в широкие рукава шинели холода.
В противоположную сторону хрустел кирзачами по гравию Сергей.
* * *
К четырём часам утра стало совсем туго. Нападающих на пост злоумышленников не наблюдалось, поэтому нервную дрожь сменила дрожь от ночного холода. Очень хотелось есть, ещё больше – спать. И курить хотелось тоже.
Ромка дошел до границы поста, когда увидел огонек сигареты.
– Серега, ты?
– А! Тьфу, черт, напугал. Неслышно подошел так. Специально, что ли?
– Да ну, я ж тебе не проверяющий. А как ты курево спрятал?
– В сапог засунул. Оставить?
– Ага, пожалуйста.
– На, Ром.
Серега протянул руку с горящим остатком сигареты над проржавевшей колючей проволокой, разделяющей тропинки постовых маршрутов. Ромка затянулся, закашлялся. После пятичасового воздержания голову заволокло лёгким туманом, закружило…
– Всё никак не привыкну, на гражданке-то я болгарские с фильтром курил. Гадость всё-таки эти "Охотничьи". Правильно их называют "Смерть на болоте". Шесть копеек за пачку, смех!
– Да не, Ром, это из-за рисунка на пачке. Там же охотник с ружьем в камышах нарисован.
– А то я не знаю, Серёга. Всё равно гадость.
– Ишь ты, барин нашелся. Слушай, а нам не влетит, что мы разговариваем?
– И курим. Конечно, влетит, если засекут. Всё-таки гады эти "деды", могли бы уж и сменить. Спать охота и ноги гудят от ходьбы.
– Да, Ром. Скорей бы уж время службы прошло… "Черпаками" стать, потом "дедами". Ни хрена не делать, "молодых" гонять – пусть пашут.
– Не, Серега, я никого гонять не буду… Что-то как-то неуютно, да? Тоскливо.
– Да просто холодно. Дурная эта Монголия, днём жарища, ночью холодрыга… Хотя я вот читал на гражданке одну книжку фантастическую, Ивана Ефремова. Там написано про то, что перед рассветом есть такое время, "час быка" называется. Когда злые духи ходят по земле. И жуть наводят. Э-э-э, ты не спи, Ромка!
– Что? А. Не, я не сплю. Так, чуть не задремал. Присяду я. Ты говори что-нибудь, чтобы не задрыхнуть.
– Ну, в этой книжке про коммунистическое будущее написано, как земляне летят на далекую планету, а там, оказываются, живут тоже наши, которые раньше с Земли сбежали от советской власти. Империалисты, короче. На китайцев похожи вроде.
– Мутота какая-то. Китайцы сбежали от советской власти! Да от неё хрен скроешься. Ты рассказывай, Серега, а то меня и вправду рубит…
Над Улан-Батором начали бледнеть звезды, и небо из непроглядно-бархатного становилось просто чёрным с легким серым оттенком.
* * *
Член военного совета генерал-майор Рябинкин был сильно не в духе. Во-первых, окружные военторговцы в преддверии скорого вывода войск начали нагло резать поставки в Улан-Батор дефицитных болгарских рубашек и немецких туфель. А такой расклад существенно снижал авторитет политических органов 39-й армии, узурпировавших распределение востребованных товаров среди офицеров и прапорщиков. А, во-вторых, вертолёт командующего армией улетел с проверяющими из штаба округа, и теперь Рябинкину вместо быстрого, относительно комфортного перелета в Чойр предстояло много часов трястись по пыльной дороге в автомобиле.
Рябинкин уже сто раз пожалел, что вызвался лично присутствовать на организованном в этом далёком гарнизоне Дне монгольско-советской дружбы. Злоба и раздражение так и вываливались из генерала широким потоком дерьма, топя оказавшихся поблизости.
– Блин, и где этот водила, а? Ехать давно пора, а он провалился куда-то, тормоз грёбанный. Чего уселся, лейтенант? Иди, ищи его.
Порученец чевээса, уже получивший свою долю трендюлей ни за что, обиженно засопел, выбрался с переднего сидения "Волги" и пошел искать прапорщика Володю, личного генеральского водителя.
Несмотря на раннее утро, солнце вовсю палило, обещая жаркий день. Представив, в какую раскаленную духовку превратится салон машины через пару часов, генерал заматерился ещё яростнее.
Наконец из-за здания штаба появился пузатый Володя с вещмешком в руках. Поняв, что генерал на него смотрит, прапорщик перешел с быстрого шага на мелкую неровную рысь, за ним подпрыгивал на журавлиных ножках порученец. Володя скрипнул крышкой багажника, пристраивая кладь. Потом, отдуваясь, забрался на водительское сидение.
– Виноват, товарищ генерал.
– Да ты по жизни виноват, лишенец! Где бродил?! Я тут сварюсь скоро заживо.
– Так я в столовку забегал, консервы брал и минералку на дорогу. А потом монгольский тугрик на копейки разменивал, на мунгу. Ни у кого мелочи нету…
– Блин, а это тебе зачем?! Копейки какие-то придумал, нашел время.
– Как же! Мы ведь мимо Черного Камня поедем, надо же оставить там… Хотя бы хлеба кусок и монеток немного. Ну, для этого… Для духа монгольского, чтобы везло и вообще. Чтобы дорога лёгкая была! Все же так делают.
Голос генерала был пропитан ядом, как гимнастерка потом после шестикилометрового марш-броска с полной выкладкой.
– Чего это я слышу, товарищ прапорщик? Какой дух у монголов, бараньим жиром намазанных, известно. Тяжелый у них дух, без респиратора не воспримешь. Монетки, блядь! Так недолго и до этих… как их… церковных свечек с иконами! Может, ты ещё и в Бога веришь, прапорщик? Или поторопился я, давая тебе рекомендацию для вступления кандидатом в члены КПСС?! Может, водитель члена военного совета армии ещё и крещеный, а?! Отвечай, дурман религиозный!
Прапорщик побледнел и заблеял, перекрестившись:
– Вот Христом – Богом клянусь, товарищ генерал! Да ни в жисть!
– Да чего ты несешь-то, придурок!!! Заткнись и поехали! Богом он клянется, тьфу!
– Я это, машинально…