Всего за 169 руб. Купить полную версию
- Вспомни, что ты - солдат великой Польши, и что умирать нужно так же мужественно, как и жить.
- Святая правда, пан поручик, умирать нужно мужественно…
- Как и жить, - уточнил Беркут.
- Я научусь, - последнее, что сумел сказать парнишка, который в свои семнадцать лет решил возглавить народное восстание, чтобы, освободив Польшу, возродить в ней королевскую власть.
Вот только вряд ли Польша когда-нибудь узнает, с какими помыслами шел на смерть человек, чье пристанище окажется одной из неизвестных лесных могил.
- Если нет возможности вернуть человека к жизни, нужно помочь ему мужественно умереть, - произнес Беркут, пытаясь оправдать перед собой и товарищами собственное бессилие. - Кажется, нам это удалось, парень умер достойно.
Беркут сам выбрал более или менее сухую, окаймленную тремя молодыми соснами каменистую ложбину, вместе с бойцами поднес к ней тело Оржецкого, и сам хотел вырыть могилу, но один из "лесных мстителей", костлявый старик лет пятидесяти пяти с искореженной увечьем челюстью, единственный из троих, кто до сих пор не проронил ни слова, вдруг отстранил лейтенанта и опустился перед мертвым на колени.
- Уйдите все. Сам отмолюсь над ним и сам похороню. Это моя пуля. Мой грех. Хотел замолчать, но не смогу… Позвольте хоть так искупить его.
Пока Орчик - так звали этого "мстителя" - не вернулся, все молча сидели у костра, над которым висели три котелка. В эти котелки было брошено все, что Корбачу и его спутникам удалось раздобыть в селе: несколько ломтиков хлеба, огрызок подсолнечной макухи, две горсти овсяной крупы.
А пришел он, когда партизанский эрзац-суп был сварен и даже успел остыть. Положил на плащ-палатку свою флягу, а сам сел в сторонке, на камень и, пока партизаны поминали остатками водки душу погибшего и заедали ее эрзацем, вслух, надрывно, словно правоверный у гроба Господнего, молился. Все попытки уговорить его поесть вместе со всеми ни к чему не привели.
- Месяц назад точно так же кто-то убил в лесу его сына, - объяснил Гандич, прислушиваясь к этой молитве-исповеди. - Надо ж такое: ровно месяц, день в день.
- Это произошло в бою? - спросил Беркут.
- Считай, что в бою. Хотя какое это имеет значение для отца?
- Это всегда имеет значение - как и во имя чего погиб твой сын или твой отец, - не согласился лейтенант.
- Может, ты и прав.
- Как это произошло? Вообще-то, я не люблю воспоминаний, но иногда стоит пересказать историю гибели близкого тебе человек, поскольку это действует как исповедь.
- Сын тоже был в нашей группе и его тоже звали Сигизмундом. Да и лет ему было не больше, чем вашему. На посту стоял, за триста метров от землянки. Вот так, Езус Мария…
- Значит, погиб все-таки, как подобает солдату.
- А старик Орчик до сегодняшнего дня ни разу в человека не выстрелил, слишком уж верующий. За повара у нас был, продукты выменивал, а в бой никогда не встревал. Только когда увидел простреленную голову сына - поклялся отомстить. И вот, "отомстил"… На его месте я не то что молился бы, а волком выл.
20
Судя по карте, они находились уже где-то невдалеке от пограничного польского села. Дальше начиналась земля Украины, и отроги видневшихся вдали гор уже были Украинскими Карпатами.
Беркут понимал, что границы как таковой сейчас не существует и что, ступив на украинскую землю, они ничуть не облегчат свое положение: там тоже враг, там тоже любая рощица может огрызнуться автоматным свинцом, и, поди знай, кто в засаде: немцы, полицаи, партизаны… И все же он стремился туда, за эту условную черту, почти ностальгически ощущая близость родной земли, на которой рана кажется не такой мучительной, а смерть - не такой бессмысленной и жестокой.
Снова кончалось горючее, и снова, дотягивая уже не на бензине, а на честном слове, Корбач вынужден был свернуть с шоссе на какую-то лесную дорогу. Пройдя по ней метров пятьсот, начал искать взглядом удобную просеку, по которой можно было бы загнать машину в чащобу.
- А ведь дорога слишком хорошо наезжена, - заметил Беркут, внимательно присматриваясь к уводящей за лесной выступ колее. - Не похоже, чтобы она подходила к глухому лесному селу.
- Но и к бензоколонке тоже вряд ли выведет, - устало ответил Корбач. - Запастись бы хоть раз вдоволь этой чертовой жидкостью…
- Дотяни вон до того дуба и останови прямо посреди дороги. Чтобы нас невозможно было объехать.
- Так ведь наткнемся на фрицев.
- Неминуемо. Путь наш - как дорога на Голгофу. Однако хотел бы я знать, куда ведет это лесное шоссе. Открой капот, - приказал лейтенант, когда Звездослав остановил машину. - Мелкий ремонт. Автомат - на сиденье, чтобы под рукой. Ефрейтор, приехали! Быстро - вон к тому повороту. Пройди за ним еще метров двести, выясни, что там за райские кустики. Вот бинокль. Двигайся скрытно. Остальные - по два, по обе стороны дороги. Замаскировались, затаились.
Арзамасцев прибежал тогда, когда со стороны шоссе уже доносилось урчание мотора.
- Там щит. Запретная зона - это я понял. И что-то еще написано.
- Что стреляют без предупреждения.
- Вот именно. Но я прошел за него метров сто. Строений не видно. Часовых - тоже.
- Они чуть дальше. Приготовились! Ты, ефрейтор, становись у заднего борта, за машину. Если крытая, - заглянешь в кузов. Как и тогда, у переезда. Корбач, мы с тобой у мотора. Постараемся обойтись без стрельбы. Все слышали?
Водитель немецкой машины еще издали начал негромко сигналить, но, очевидно, надеялся проскочить между стоящей машиной и деревьями, однако, дотянувшись передком почти до заднего борта, понял: пройти не удастся.
- Эй, что за машина?! - выглянул из кабин рослый, хорошо сложенный эсэсовец в идеально, словно для парада, подогнанном и отутюженном черном мундире.
"Шарфюрер", - определил его чин Громов, пока немец медленно и неохотно делал несколько шагов в их сторону.
- Какого черта возитесь здесь?
- Я обязан доложить вам, шарфюрер? - поиграл желваками Громов, тоже ступив два-три шага навстречу ему.
Однако присутствие обер-лейтенанта ничуть не смутило эсэсовца. Тон офицера - тоже. Он на ходу высокомерно осмотрел офицера и, не отдав ему чести, подошел к водителю.
- Я спрашиваю: что ты здесь копаешься? Что с мотором?
- Поломка, - мрачно ответил Корбач, вытирая грязной тряпкой руки. - Только не ори, я не глухой.
- Что?! - взвился шарфюрер. - Ты, вермахтовская свинья! Обер-лейтенант, приведите в порядок эту дрянь! Объявить ему трое суток ареста. И вообще - чья машина?! Какая часть?! Как вы здесь оказались?!
Пистолет шарфюрер выхватил только для того, чтобы припугнуть зарвавшегося водителя. Вряд ли он серьезно намеревался пустить его в ход или хотя бы угрожать им. Но все-таки он схватился за оружие, и этого было достаточно, чтобы, не сгоняя с лица вежливо-жесткой улыбки, обер-лейтенант решительно шагнул в его сторону. Схватив за дуло пистолет, он сильным рывком вырвал его из руки эсэсовца и тотчас же отскочил в сторону.
В ту же минуту, схватив лежащий на сиденье автомат, Корбач юлой крутнулся за капот.
- Как вы уже поняли, шарфюрер, мы всего лишь из особого отдела контрразведки. - Побледневший и уже было поднявший руки водитель-эсэсовец опустил их и облегченно вздохнул. Его начальник нарвался на офицера контрразведки? Ну и пусть выпутывается. Он, водитель, здесь ни при чем. - А вот кто вы такой, и почему позволяете себе угрожать офицеру пистолетом, это мы выясним уже в наших подвалах. Или в гестапо.
"Два", - показал в это время Арзамасцев, перемещаясь вдоль борта поближе к кабине.
- Водитель, - молвил Беркут, - прикажите-ка тем двоим солдатам, что в кузове, сойти и подтолкнуть нашу машину. Иначе мы не разъедемся до ночи.
- Яволь, господин обер-лейтенант, - щелкнул каблуками эсэсманн, бросаясь к заднему борту.
- Но я не угрожал вам оружием, - наконец-то нашло смирение и на шарфюрера, хотя говорил он все еще тоном, которым обычно говорят с лакеями. - Речь шла о наглости вашего водителя. Прошу вернуть мой пистолет. Вы не имеете права обезоруживать меня.
- Офицер контрразведки имеет право обезоруживать любую подозрительную личность. - Беркут перебросил вальтер эсэсовца с правой руки в левую и выхватил свой парабеллум. - К борту, шарфюрер, - добавил он уже мягче, и, встретив недоуменный взгляд эсэсовца, добавил: - В ваших интересах побыстрее вытолкнуть машину из колеи на обочину.
Шарфюрер озверело посмотрел сначала на обер-лейтенанта, затем на его водителя и, зло сплюнув, взялся руками за борт.
- Ну, чего встали?! - гаркнул на сошедших на землю эсэсовцев. - Взялись, подтолкнули!
Автомат был только у одного из двоих солдат. Но он не придал особого значения тому, что, сунув пистолеты в карманы брюк, обер-лейтенант вежливо снял оружие с его плеча. Чтобы не мешало. Однако в следующее мгновение обер-лейтенант уже с силой опустил его на затылок упершегося руками в борт шарфюрера. А из ближайших кустов выскочили четверо вооруженных людей, чей внешний вид убедительно свидетельствовал, что в лесу они не первый день.