Горячее летнее солнце стояло еще довольно высоко в небе - светлом, без единого облачка. Его лучи терялись в листьях, не достигая земли. С реки Великой тянуло легким освежающим ветерком. Валя огляделась. "Что за ерунда! Может, он прячется?" - решила она, вспомнив, как Петр заставил ее однажды так прождать на скамейке добрых минут десять, и посмотрела на развалины городской крепостной стены.
- Да нет, нет его, - прошептала она и вдруг подумала: "Все равно придет… Дождусь и уйду. Пусть знает, как с девушками обращаться". Но Валя так только подумала. Она понимала, что не сделает этого - мало ли почему его нет: он в армии, там свои порядки.
Строя разные домыслы, Валя поднялась и прошла к кинотеатру. Вернулась. Села на скамейку. Вспомнилось, и раньше бывало, когда Петр задерживался или совсем не приходил на свидание. Наконец убедив себя, что всему виною не он, а служба, Валя успокоилась, стала доброй. "Не писал бы, что уволится, - рассудила она. - А к Соне одна не пойду. Что я там одна-то?!"
На краешек скамьи подсел незнакомый молодой человек в клетчатом шевиотовом костюме. Он приветливо посмотрел на Валю, хотел уже заговорить, но Валя, поймав его оценивающий взгляд, встала и пошла к проспекту.
Из репродуктора лилась музыка. Дорожка была пустынна, и Вале показалось, что одной идти здесь даже хорошо. Одной. И идти неторопливо, ни о чем не думая.
Она встретила Петра на проспекте. Его глаза, настороженно скользнув по сторонам, замерли на ней. "Что-то случилось", - подумала, пожимая ему руку, Валя.
- Опоздал! - прошептал Петр.
"Ничего не случилось", - заключила Валя и успокоилась.
Они неторопливо пошли в глубь сквера, к их скамейке. Петр, порываясь объяснить, почему задержался, все крутил вокруг да около. Хотел рассказать, как ходили на стрельбище и как Закобуня радовался, получая винтовку-самозарядку, а там оказалось, что она - барахло (из-за песчинки, попавшей в нее, отказала на стрельбах). Но промолчал - это же военная тайна.
Они сели. Он гладил широкой и шершавой ладонью тонкие длинные Валины пальцы, перебирал их… Смотрел в ее большие глаза. Стало хорошо. Валя спросила, пойдут ли они к Соне. Петр сразу сник. Огляделся. Валя подумала, подозрительно сощурив на Петра глаза: "Все-таки что-то случилось", и вдруг увидела его разорванную штанину.
- А что это у тебя с брюками-то?
- С брюками? - Петр смутился, переспросил: - С брюками-то?.. - И притворно улыбнулся: - Ах, с брюками! Понимаешь… - И сказал правду, тихо выговаривая слова, будто его мог кто подслушать: - В самоволке я. А это, понимаешь… когда через лазейку… Зацепил, видно.
- Ну и что теперь тебе будет? - взволновалась Валя.
- Если узнают, то… губа, арест…
- Хорош!.. Эх! - вздохнула она и осуждающе поглядела на него.
Петр стал оправдываться. Рассказал путано, с запинками, делая долгие паузы, обо всем, что произошло с ним в роте.
- Вот, - закончил он совсем невеселым голосом, - купил Федору с Соней все, что надо было, и отнес. Колбасы какой-то, вина, торт… Объяснил, что в самоволке, а Федор разозлился и прогнал. "Иди, - говорит, - а то хватятся". Вот я и иду в роту. Иду, а все-таки думаю: заскочить сюда надо, вдруг ждешь. - И добавил, чувствуя, что объяснение это не удовлетворило Валю: - Если бы не Федор, так разве я ушел бы? Ведь друг! Как это - обещать и не сделать?! - и враз понял, что сказал лишнее: зеленовато-синие Валины глаза округлились, потемнели и начали щуриться, а тонкие, дугою, темные брови супились, на лице появилось высокомерное отчуждение.
Она встала.
- Теперь мне все понятно, - медленно, с холодом в голосе проговорила Валя. - Значит, меня на дружка променял? Эх, кавалер… А я-то, дура, спешила!
Петр поднялся со скамьи вместе с нею. Стоял, потупив глаза. Не знал, куда деть большие, тяжелые руки. Думал о том, что все происшедшее глупо. И Федор, посчитал он, прав был, когда, узнав, что ради покупок (кстати, оказалось, уже все купила сама Соня) пошел на нарушение дисциплины, выругал. Хотелось, чтобы Валя поняла его правильно. Не укладывалось в голове, почему так заносчиво, враждебно повела себя она с ним.
Он схватил ее за руку и держал, упорно не желая отпускать. Шептал просительно:
- Ну, прости… прости… Я, понимаешь… Я…
- Отпусти, говорю, - как чужому, сказала Валя и вытерла другой рукой навернувшиеся на длинные ресницы слезы. - Синяк оставишь… медведь!
Пальцы Петра сами собой разжались. Растерянно глядел он ей вслед.
Когда Валя скрылась, Петр неторопливо пошел в противоположную сторону, к Советской улице.
- И для нее медведь… - горько проговорил он вслух.
Петр почувствовал себя одиноким и обиженным. Выйдя на тротуар, повернул прямо в часть. "Пусть лучше остановит патруль. Пусть в проходной задержат! - думал он в горячке. - Да сам доложу!.."
Но его никто не остановил. Встретившийся сержантский патруль только внимательно оглядел Петра со средины улицы и, козырнув в ответ на его приветствие, прошел дальше, а прогуливавшийся летчик в синей пилотке даже не посмотрел в его сторону и не отдал в ответ честь.
Когда показалась проходная части, у Петра учащенно забилось сердце. А тут еще, настежь распахнув дверь, вышел дежурный по части младший лейтенант Акопян. Подойдя к нему, Петр козырнул и хотел пройти во двор, но тот остановил его.
- А вы разве уволены? - удивленно спросил он Чеботарева и, догадавшись, в чем дело, скомандовал: - Марш в казарму! Утром разберемся.
Петр снова козырнул ему - и не так уж, как перед этим, а нехотя, устало, будто сутки находился на тяжелых работах и весь выдохся. Через проходную шел, охваченный тревожными думами. И то, что сулило ему это "утром разберемся", показалось хуже всяких пыток.
Варвара Алексеевна скоблила кухонный стол. Как была - в фартуке, с ножом в руке - вышла на крыльцо. Увидав дочь с заплаканными глазами, насторожилась.
- Что с тобой? - спускаясь с крыльца навстречу, чуть слышно проговорила она.
Валя уткнулась в сухую, впалую грудь матери. Ответила, еле сдерживая слезы:
- Ничего, мам… Просто так…
- Не ври матери-то, - оправляясь от испуга, грозно повысила голос Варвара Алексеевна. - Думаешь, не видать по тебе-то?
Валя, увлекая ее в дом, деланно рассмеялась:
- И действительно, что со мной? Не веришь? Ну и не верь. Ничего не случилось, просто поссорились с Петром.
Валин отец, любивший Петра и чаявший иметь такого зятя, услышал. Поднялся с кровати - у него с обеда пошаливало сердце, и он, придя с работы, отдыхал. Как был, в одних трусах, Спиридон Ильич вышел в коридорчик. Потребовал от Вали объяснения. Та в двух словах рассказала, на что обиделась. Отец измерил ее строгим взглядом и сказал:
- Честью, дочка, надо дорожить. Это хорошо. Но и пойми: ради товарища мужчина и на губу, на арест пойдет… Чтобы помирились! Ишь обидел! Порядочностью обидел! Надо гордиться, что у них такая крепкая дружба, а ты!..
Не договорив, он ушел в комнату.
Мать молчала. Не знала, одобрить или нет поступок дочери. И "арест" - слово тоже нехорошее - она вспомнила, как однажды ночью забрали соседа… Что, если и Петра так же?.. Валя объяснила матери: в армии арест бывает как бы условный, вроде выговора по службе, и только. Тогда Варвара Алексеевна успокоилась. Но стала думать о другом: какой же он муж дочке будет, если нарушителем является? Вспомнила что-то из своей жизни. Муж ее, Спиридон Ильич, в молодости тоже вел себя, по ее мнению, непутево: и сидел при царе, и партизанил тут, на Псковщине, в гражданскую, и с продотрядами уходил, да мало ли что. И неожиданно мысли ее перенеслись на самое главное. Сокрушенно вздохнув, она подумала, что вот последнее дитя скоро выпорхнет из родимого гнездышка, как уехал в Казахстан на год, а за годом - на второй да так там и остался старший сын Данила и как ушел в армию и служит теперь уже сверхсрочную другой, Евгений. Больше для того, чтобы что-то сказать, вымолвила, обращаясь к Вале:
- А ты тоже хороша: и из-за тебя, поди, он пошел в эту самую отлучку-то… Поди, и к свадьбе готовишься… потихоньку.
- Что ты, мама?! Ему еще год служить. - Валино лицо пошло красными пятнами. - Уж как скажешь! Может, я еще и не решила, люблю его или нет.
- Да видно! - укорила она дочь. - Будь оно так, не переживала бы. - И вышла.
Валя еще не знала, помирится или нет с Петром. Но, обругав себя за несносный характер, поняла, что была не права, и от этого ей стало хорошо. Раздевшись, легла в постель. Глаза закрылись сами собой, и навалился на нее глубокий детский сон. Мать, вскоре войдя снова в комнату, долго стояла над дочерью. О чем-то вздыхала… Изрезанные мелкими морщинками губы ее то и дело шевелились…
В распахнутое окно лился мягкий закатный свет. С речки тянуло прохладой. Все в комнате охватывали сумерки. Но лицо Вали, спокойное и розовое, мать продолжала видеть. Когда совсем стемнело, Варвара Алексеевна тихонько прикрыла окно, снова подошла к кровати, но слабые глаза уже не различали лица дочери, хотя ей, матери, оно все виделось, безмятежное, счастливое…