Всего за 169 руб. Купить полную версию
После возвращения своего командира немцы два-три раза потревожили гарнизон короткими очередями, но потом совершенно притихли. Однако, притаившись за скалой, Беркут смог видеть в бинокль, как они ходили теперь уже в полный рост, во всяком случае, за кустарником, и как пятеро или шестеро из них отправились патрулировать окраины плато, возле въезда на него.
– Нет, лейтенант, ты не прав: гауптман свое слово держит, – заметил Андрей, опуская бинокль.
– Не помню, чтобы я в этом сомневался, – мягко заметил Глодов.
– Не высказывал, но про себя ворчал, а значит, все равно не прав.
Глодов понял, что в этом мрачном замечании уже просматривается попытка Божественного Капитана шутить, и сдержанно улыбнулся. Ситуация действительно складывалась как-то необычно. В первые минуты знакомства с Беркутом ему показалось, что капитан принадлежит к тем твердолобым солдафонам, которые не признают никаких компромиссов, никакой человеческой слабости и в решениях своих уподобляются тяжелому танку: в лоб, напролом и "во что бы то ни стало"… Свято веря при этом, что приказ, обстановка и безжалостные законы войны оправдают их при любом исходе боя, при любых принесенных жертвах.
И вдруг совершенно неожиданный подход к ситуации… Так тонко, хладнокровно, и в то же время напористо, использовать положение, в которое попал пленный командир немецкой роты!.. Пойти на этот странный, почти невероятный, но в то же время утонченный и смелый "обмен любезностями"…
Похоже, размышлял он, что Божественный Капитан – натура намного сложнее, нежели можно себе представить. К удивительному хладнокровию Беркута и яростной какой-то решительности, теперь, в представлении лейтенанта Глодова, прибавлялось еще и умение точно оценивать обстановку, улавливая при этом характеры и своих бойцов, и врагов.
– В любом случае полчаса мы уже получили, – снова заговорил капитан, все еще внимательно осматривая, но уже без бинокля, позиции противника.
– Что уже совершенно очевидно.
– Рота Коруна отошла?
– Отошла, – подтвердил Глодов. – Осталось семь человек, вместе со мной. Да, вон еще старшина Бодров за скалой притаился. Похоже, с тыла прикрывает.
– Божественно. Полчаса передышки – это факт. Независимо от того, как наш общий знакомый гауптман поведет себя дальше. А пока, гренадеры-кавалергарды, отходим.
– Заслон оставляем?
– Зачем зря людей морозить? Только возле хуторка выставьте усиленный пост.
– А вдруг немцы решат?..
– Гауптман дал слово офицера. Было бы бестактно не положиться на него.
Глодов изумленно посмотрел на командира: о чем это он?!
– Мне трудно понять, когда вы шутите, а когда… Однако заслон я бы все же выставил.
– Шутить я начинаю только тогда, когда вынужден дважды повторять подчиненным свое решение или приказ, – очень мягко, тактично объяснил Андрей. – Вы поняли меня, лейтенант?
– Так точно.
– Вот и божественно. Чем скорее доберемся до хуторка, тем больше времени будет у вас на то, чтобы подремать и подкрепиться. Растянулись цепью! – приказал он бойцам. – Отходя, подбирайте все оружие и все до единого патроны. Старшина, возьмите с собой двоих. Еще раз осмотрите убитых немцев. Гранаты, патроны, ножи, галеты, шнапс… Отныне, и до прихода наших, мы будем богаты только на то, что сами добудем. И не забудьте о перевязочных пакетах. Погибшим они уже ни к чему.
– Но галеты и шнапс… – поморщился лейтенант. – В убитых.
– Вам приходилось хотя бы один день провести в полном окружении или в тылу врага?
– До сих пор – нет.
– А сейчас придется. И тогда вам станет многое понятно из того, что в поведении офицера, воевавшего в таких условиях с июля сорок первого, пока что кажется странноватым.
– Неужели с самого начала войны?! Невозможно же столько продержаться в тылу врага.
– А сколько возможно?
– Ну, месяц-два…
– Иногда на ней невозможно продержаться даже в течение пяти минут, поскольку люди гибнут от случайных пуль, от первых залетных снарядов и под первыми не по цели попавшими бомбами. Так что в своих представлениях о войне вы, лейтенант Глодов, непорочны, как новообращенная монашка.
– Может быть, может быть, – мрачновато согласился Глодов после некоторого колебания.
– Вся сложность в том, что мы не имеем права уйти отсюда. Если бы не приказ генерала, мы бы попытались прорваться на тот берег и пробиться к своим или же отошли бы поглубже в тыл врага, где меньше концентрация вражеских частей, и до подхода наших войск сражались бы по-партизански.
– Какой еще "тыл врага"? – почти с ужасом окрысился лейтенант. – Вы хоть понимаете, что говорите?
– Но там – села, люди, обозы на дорогах… А здесь только камень и пять брошенных полуразрушенных домов. Есть еще подземелье, в котором немцы очень скоро заблокируют нас. Если, конечно, в течение двух суток не подоспеют наши.
– Только не в тыл врага, – яростно повертел головой Глодов. – Еще не хватало, чтобы на всю жизнь в моих документах было записано, что какое-то время провел на оккупированной врагом территории.
– А что, это так страшно? – Беркут умышленно держался поближе к краю плато. Даже при такой отвратительной видимости ему открывалась обширная низина, почерневшие островки камыша, заиндевевшие верхушки ив.
– Почти то же самое, что побывать в плену.
– Что же тогда делать офицеру, который всю войну только то и делает, что околачивается в немецком тылу: из окружения – в плен, из плена – снова в окружение?
– Не рассчитывайте, что вам станут завидовать. Вас столько раз будут проверять и допрашивать, что дай-то бог, чтобы обошлось без "десяти лет без права переписки", или, в лучшем случае, без штрафбата. И в "личном деле" вашем сведения о пребывании в плену и на оккупированной территории будут чернеть клеймом Сатаны.
– Откровенный у нас с вами разговор получился, лейтенант.
– Откровенным он у вас получится, когда вами займутся особисты из Смерша. Поэтому, если можете, скройте факт пребывания в плену и никогда не упоминайте о нем. То, что вы действовали в тылу врага как диверсант, это нормально. А что какое-то время побывали в плену, вряд ли это когда-либо всплывет. Но и я конечно же ничего подобного вам не советовал.
– Это уж, как водится.
Они помолчали, в последний раз взглянули в ту сторону, где оставалась рота немцев, и пошли дальше. Беркут понял, что возвращается он на Большую землю в слишком радужном настроении, не догадываясь, что особисты действительно будут долго копаться в его биографии. И дал себе слово никогда больше о плене не заикаться.
– Кто-то из вас успел побывать в этих зарослях? – поинтересовался у бойцов, давая понять лейтенанту, что тема закрыта.
– Я заглядывал туда, младший сержант Сябрух, – сразу же представился боец, шедший третьим от него. И перебежал поближе к капитану.
Среднего роста, узкоплечий, он казался бы очень изможденным, если бы не эта искренняя желтозубая улыбка.
– Белорус?
– По гаворке моей слышна? – щедро улыбался Сябрух, еще ближе подступая к капитану. – Белорус, понятное дело. Приходилось бывать в наших краях?
– Служил там. Еще до войны. На Буге.
– В укрепрайоне? В дотах?
– Именно там. Странно, что так быстро догадались.
– На фронте уже человек десять встречал из этих, побугских, "укрепрайонных".
– Так вы тоже из них?
– Не-а, жил неподалеку.
Казалось, вся телесная сущность бойца излучала в эти минуты доброту и беззаботность. Сябрух был рад, что его заметили, что к нему обратились, что ему позволено вот так, запросто пообщаться с суровым и загадочным капитаном.
– Но к воспоминаниям мы еще вернемся. В плавнях сплошное болото, или попадаются островки?
– Два островка – точно. Даже хижина есть. Охотничий домик такой.
– А главный вход в каменоломни отсюда просматривается, с этого края?
– С этого. Только чуть дальше туда, в конце. Слева от косы.
– И плавни доходят почти до каменоломень?
– Чуть-чуть по равнине проскочить нужно будет. Промежду камнями. Метров двадцать всего.
"Метров двадцать, – прикинул Беркут. – При прорыве, когда плато оседлают немцы, проскочить их – с десяток бойцов потерять. Но все же это хоть какой-то вариант. На крайний случай".
– Эй, что за войско?! – услышал он властный голос Глодова, который шел метрах в десяти правее его. – Почему здесь? Встать! Приказ об отходе вас что?..
Лейтенант вдруг умолк. Беркут остановился, ожидая, чем кончится разговор с затаившимися в ложбине бойцами, но Глодов как-то странно молчал. Стоял к нему спиной, на краю ложбины, и молчал.
– Что там происходит? – встревожился комендант.
– Ой, не встанут они, браточки-командиры! – первым оценил ситуацию Сябрух. – Ой, не встанут! – И, спотыкаясь, падая на камни, поспешил к Глодову.