Всего за 169 руб. Купить полную версию
– Не стрелять, – вдруг остановил его Беркут. – Хорошо, мы отпустим вас, – снова обратился он к пленным по-немецки. – Но каждый раз, когда здесь, в тылу, вы должны будете нажать на спусковой крючок, сначала вспомните, как, стоя на коленях, молили меня о пощаде. – Выхватив из-за голенища нож, он быстро перерезал веревки. – Вас никто не тронет. Свободны.
– Дай Бог, чтобы и вас кто-нибудь точно так же пощадил, – едва шевеля губами, проговорил пленный, который до сих пор не проронил ни слова.
– Я помилования себе на коленях не вымаливал, – сурово заметил Беркут. А уже по-русски добавил: – И никогда не буду вымаливать.
И направился к плащ-палатке, на которой лежало собранное оружие. Старшина и Гаёнок последовали за ним.
Все еще не веря в свое спасение, пленные отходили пятясь, боялись, что, как только отвернутся, кто-нибудь из партизан обязательно выстрелит им в спину.
* * *
Добравшись до ручья, Беркут заметил шевелюру притаившегося по ту сторону его, за камнями, Отшельника.
– А мне казалось, что ты все же не выдержишь и в самый решительный момент боя поможешь моим ребятам, – как бы между прочим сказал он, отдавая Отшельнику пулемет и, в свою очередь, принимая пулемет от Колодного, который еще только переходил ручей.
– Это ваше дело. Губите души, свои и людские, воюйте… Лично я в этой войне хочу лишь одного: сохранить свою жизнь. А сохраняя ее, уберечь и десятки других, мною не убиенных.
– Дезертир – он и есть дезертир, – подытожил этот короткий разговор младший лейтенант. – И философия у него дезертирская. Скажи хоть, в каком звании воевал.
– Скажу: рядовым необученным. А вот относительно философии… – принимая плащ-палатку с оружием уже от старшины. – Не дезертирская она, а вселенски христианская.
– Это и есть "дезертирская".
– Если бы ее исповедовала хотя бы часть тех людей, которые развязали эту войну и неправедными стараниями которых она полыхает, её, войны этой, может, никогда бы и не было.
– Да ты что, верующий, что ли? – удивился Горелый. – К секте пристал?
– Не верующий. Отчаявшийся.
– Да это уж один черт!
– И в отчаянии своем поверивший в святые заповеди христианские.
– Я вижу, ты хорошо устроился здесь со своими заповедями, – съязвил младший лейтенант. – На военно-полевом суде расскажешь о них… прокурору. Таких, как ты, он обычно выслушивает с большим интересом.
– Не надо, – положил ему руку на плечо Беркут. – Военно-полевым судом здесь ничего не решишь. Видно, в жизни каждого человека должен наступить момент, когда начинает выносить приговор свой собственный, никому не подотчетный суд. Однако для этого солдата судья еще безмолвствует.
13
Только теперь, ощутив в своих объятиях плечи Анны, он понял, как немыслимо давно познавал трепет женского тела, как соскучился по нежному прикосновению девичьих рук и какими упоительными кажутся пылкие поцелуи…
– Тебе нравятся мои ноги, пан лейтенант-поручик? – тихо спросила девушка, беря руку Андрея и нежно проводя ею по оголенному, еще не остывшему от угасающей страсти бедру.
– У тебя очень красивые ноги, – прошептал Беркут, поддаваясь вновь нахлынувшей на него чувственности.
– А разве ты сжимал когда-нибудь в своей руке такую упругую грудь? – перевела его руку так, чтобы капитан ощутил под своей ладонью топорщащийся сосок.
– Такой – нет, никогда, – поддавался условиям ее игры Андрей, с удивлением открывая для себя, что говорит совершенно искренне.
Почти двое суток он добирался до этого хутора, когда-то давно слившегося с ближайшим селом, – чтобы увести отсюда Корбача, Арзамасцева и Анну в лагерь десантников.
Рейд выдался немыслимо тяжелым. Гестапо, полиция и румынская жандармерия уже знали о высадке десантников, появление которых встревожило их сильнее, нежели существование всех остальных, давно действовавших в округе партизанских отрядов. И теперь они старались перекрыть все дороги, все подступы к селам и местечкам, на которые волна за волной накатывались в эти дни обыски, проверки и усиленные облавы.
То, что группе Корбача, которого Беркут назначил командиром, до сих пор удавалось каким-то образом уцелеть, показалось капитану чудом. Впрочем, оно имело объяснение. Дом находился на вершине холма, и из окон его видны были все подступы к усадьбе, поэтому всякий раз по глубокому оврагу партизанам удавалось уходить в заросли терновника, посреди которого они заползали в подземелье, подготовленное хозяином еще во времена Гражданской войны.
– Ты сразу же набросился на меня, ты слишком торопился, – шептала Анна, укладывая Анд-рея на плечо и проводя сосками своей груди по его губам.
– Это потому, что очень хотел тебя.
– Неправда, это потому, что очень боялся, что я заупрямлюсь и откажу тебе.
– Сойдемся на том, что очень хотел тебя, но очень боялся твоего упрямства.
– Никогда больше не поступай так.
– Никогда-никогда?
– Мною нельзя насыщаться, как нежной телятиной после Великого поста.
"Очень нежной телятиной", – иронично, потакая собственной вредности, уточнил Анд-рей, однако вслух высказать это не решился. Вслух он сказал:
– Очевидно, пост мой "великий" слишком затянулся. Это был великий военный пост.
– Это не оправдание, Анджей, – молвила она с милым польским акцентом.
Беркуту нравилось, когда она произносила его имя на польский лад. Ему многое нравилось в это девушке: её фигура, её храбрость и воистину солдатская выносливость, умение приспосабливаться к самым сложным походным условиям. Да, Андрей знал, что именно нравится ему в этой девушке, но никак не мог понять, почему до сих пор не влюбился в неё. Может, только потому, что до сих пор не мог забыть другую девушку – Марию Кристич?
– Согласен, это не оправдание, – сказал капитан, когда, пытаясь растормошить его, Ягодзинская повторила своё утверждение. – Зато хоть какое-то объяснение.
– Мною не нужно насыщаться, Анджей! Мною следует наслаждаться; каждой частью, каждой клеточкой моего тела – наслаждаться, – почти по слогам повторила она.
– Божественно. Постараюсь научиться этому, Анна. Но уже в следующий раз. Двое суток блужданий, и две перестрелки с полицаями. Наверно, я слишком устал, чтобы насыщаться тобой еще раз.
– А теперь подумай, сколько ночей, сколько возможностей для таких вот ласк мы с тобой уже упустили.
– Об этом лучше не думать. Чтобы не терзать себя.
– Нет, ты все же думай и терзай себя. Долго-долго терзай. Обещай, что всю оставшуюся жизнь будешь терзать себя за то, что столько ночей по твоей воле мы уже прожили без любви.
– Остаток своей жизни я проведу в терзаниях, – клятвенно пообещал Беркут, чувствуя, что безмятежно засыпает.
– Тебе еще многому нужно будет научиться, Анджей, – шептала полька, касаясь губами его ушка. – Однако первые уроки постараюсь дать тебе уже сегодня.
Беркут пришел поздно вечером и узнал от хозяина, деда Уласа, что Арзамасцев и Корбач остались ночевать в "схроне", как он называл свое подземелье в терновнике. Вот уже вторые сутки, как по окрестностям села шастали полицаи, и Улас очень опасался, что они застанут партизан у него в доме. Появление в нем Анны он еще как-то мог объяснить, выдавая ее за племянницу покойной жены, которая была полькой. А вот объяснять появление двух вооруженных парней ему уже пришлось бы в гестапо. Перед казнью.
Девушка вновь поводила сосками по лицу парня, затем несколько раз прошлась над его губами всем телом, от подбородка до самых интимных мест. А когда почувствовала, что он опять возбужден, улеглась рядом и принялась целовать его губы, шею, грудь, медленно спускаясь все ниже и ниже, пока наконец не раздался тот сладостный стон мужчины, которым он признает себя полностью порабощенным.
Принимая у себя партизан, Улас сразу сказал, что делает это лишь из уважения к Беркуту, который в свое время освободил их село от "сатаниста" старосты и двух его родственников-полицаев, зверствовавших здесь с осени сорок первого. И постелил им обоим в теплой комнатке, одна из стен которой была стеной жарко натопленной печи.
"Дело молодое, – сказал, – поэтому меня не стесняйтесь. Хотите отлюбить эту ночь вместе, так отлюбите её!" И заслужил у Анны "поцелуй благодарности".
Теперь Беркут был признателен хозяину, что тот сумел подарить ему такую женщину и такую потрясающую ночь любви.
– Разве до меня была женщина, которая ласкала тебя так, как только что ласкала я?
– Такой женщины, как ты, у меня не было и быть не могло. – Беркут мог бы сказать, что когда-то давно женщина пыталась "любить" его таким же образом. Но она была слишком опытной для него, курсанта первого года обучения. Поэтому, застеснявшись, он ретировался.
– Если ты женишься на мне, Анджей, я подарю тебе множество таких ночей. Это будут потрясающие ночи, каких не сможет подарить тебе ни одна куртизанка.
– Мне придется серьезно подумать над твоим предложением, Анна.
– Когда будешь очень-очень серьезно думать над этим, то помни, что я не развратная, а… способная. Постель тоже требует таланта. Особого женского таланта. Так вот, он у меня есть. А еще я безумно люблю тебя, Анджей.
Засыпал Беркут уже под утро и совершенно обессилевшим. В этом состоянии он, наверное, смог бы проспать целые сутки, однако утром его поднял с постели испуганный голос деда Уласа:
– Поднимайся, Беркут! Твоих солдатиков полицаи схватили! Я козу выводил и видел.
– Каких солдатиков, какие полицаи?! – тяжело приходил в себя капитан, и лишь увидев, как, поспешно набросив куртку на голое тело, Анна схватила лежащие на лавке свой и его автоматы, решительно поднялся.