Всего за 169 руб. Купить полную версию
– Младший сержант, товарищ капитан, – ответил тот, отфыркиваясь и стараясь сбить с лица капли густо набегающего липкого пота.
– Значит, придется повышать в звании, – улыбнулся Беркут. – Грустно-серьезный вы человек, Горелый.
– Так ведь у своего села воюю, – опять очень серьезно, сосредоточенно объяснил Петр.
– Да, это что, и есть твое родное село?! Черт возьми, я совсем забыл об этом!
– Старик, хозяин той хаты, в которой мы были, – мой дальний родственник.
– Считай, что за одного из твоих родственников мы уже отомстили. Но чтобы отомстить за всю свою родню, нам и шести лет войны не хватит. Готовь ленту. Сейчас мы их немного охладим.
Поняв, что у них за спиной оказались два пулемета, немцы, из тех, что пытались просочиться в лес, чтобы обойти группу Кравцова со стороны села, залегли и под перекрестным огнем начали отползать к каньону. Их тут оставалось человек десять, и пытаться такими силами устоять против трех пулеметов было бы, конечно, безумием, Беркут это понимал. Поэтому, дав им возможность более или менее спокойно убраться восвояси, он перенес огонь на группу, наступающую со стороны села.
Увидев, что основной отряд отходит к каньону, немцы и румыны из этой группы залегли по гребню, по ту сторону долины, и начали прикрывать их, очевидно, считая, что партизаны будут контратаковать.
– Отходите по кромке леса! – приказал Беркут Мазовецкому и Горелому. – К ручью, перебежками! А я прикрою!
Но, как только оба они отбежали, вдруг заела лента и, пока Андрей возился с ней, несколько румын успело преодолеть долину и оказаться на этой стороне. Тогда, подкатив мотоцикл поближе к валуну, словно он с пулеметом устроился на камне, Беркут несколькими длинными густыми очередями вновь заставил их залечь и попятиться назад. К тому же помог Мазовецкий. Поняв, что у командира что-то случилось, он выскочил со своим ручным пулеметом на равнину и, устроившись между стволами деревьев, поддержал огнем и командира, и группу старшины.
Через несколько минут, когда из леса появились еще два пулеметчика, уцелевшие каратели всерьез решили, что партизаны готовятся к атаке, и начали отходить вдоль дороги к селу. Вслед за ними отходила только одна машина из шести. Водитель-отчаюга вел ее с горящим кузовом.
– Достань его, командир! – крикнул Мазовецкий, показывая на машину. – Ты ближе!
– А что, храбрый парень… Несмотря на то, что враг, – негромко, скорее для себя, чем для Мазовецкого, признал Андрей. И стрелять по машине так и не стал.
Проводив гитлеровцев еще несколькими очередями, он отвинтил крышку бака и, перевернув мотоцикл, поджег ее. Немцам оставалось только гадать, что это за взрыв произошел в лесу, когда они, закрепившись на гряде холмов недалеко от окраины села, начали ждать атаки.
– Отходим! – скомандовал капитан, пробегая мимо Мазовецкого и Горелого. – Это уже не наша война.
– Точно. Того и гляди, немцы начнут рыть окопы, – согласился Мазовецкий и, прихватив вместе с Горелым пулемет, они, не торопясь, показывая немцам, что отходят по приказу, а не в страхе перед их силой, отступили в глубь леса.
12
Неподалеку от каньона, за скалами, их уже с нетерпением дожидались обе группы парашютистов.
– Потери?! – еще издали спросил Беркут, оглядывая уставших бойцов.
– Убит ефрейтор Низовой, – ответил младший лейтенант.
– Ранило его, бедолагу. Только что скончался, – добавил Гаёнок, оглядывая простреленный, обгоревший рукав своей гимнастерки, по которому пуля прошла в каком-нибудь миллиметре от локтя.
– Как же это произошло? – помрачнел капитан, подходя к завернутому в плащ-палатку телу. – У вас были чудесные позиции.
– Да в последние минуты он… – нервно помотал головой Колодный. – Немцы уже начали отходить. Но он привык воевать, как на передовой. Ну и… вырвался из-за валунов. "Ура!" – кричит, словно где-то на передовой роту в атаку поднимает. Я ему ору: "Назад!", а он прет, словно собрался всех их в рукопашной перемолотить. Как-никак две медали "За отвагу". Первым врывался в окопы. Вот так… Еле мы его потом вытащили из-под обстрела.
– Э, нет, братцы вы мои, так воевать нельзя! – обвел взглядом своих бойцов Беркут. – Здесь не передовая. И нас здесь не батальон. Тут своя тактика: засады, перебежки… Учитесь использовать преимущества партизанской вой-ны. Заманивайте, подстерегайте врага, появляйтесь там, где он не ожидает вас. При этом действуйте, как вам заблагорассудится, как диктует обстановка: в гражданской одежде, в форме вермахта, или в эсэсовской, румынской, да в какой угодно!
– Что теперь судить-рядить, товарищ капитан? – сокрушенно развел руками старшина. – Он – мертвый, погиб геройски. И весь тут сказ.
– Прекратить, старшина! – неожиданно для самого себя повысил голос Беркут. – Может, именно вот так, над телами погибших, мы и должны анализировать наши потери. Геройски умирать мы уже научились. Теперь нужно научиться мудро, пусть не всегда геройски, но все же побеждать. Иначе нашей группы, на которую так рассчитывает командование, хватит ровно на три схватки. А потому и толку от нас… Партизанская война – наука особая.
– Понимаю, – первым признал его правоту все тот же старшина.
– Во всяком случае, учитесь понимать, – обвел Беркут взглядом всю группу. – Горелый – к опушке! Следите за действиями противника.
Он вырвал из-за пояса Гаёнка немецкую гранату, пробежал несколько метров и, крикнув: "Ложись!", метнул ее между деревьями на небольшую поляну.
– Гаёнок и Копань, с лопатками – к воронке. Превратить в могилу, – приказал парашютистам, переждав взрыв за стволом дуба. – Остальным – быстро выйти из леса и собрать оружие. У нас не более пятнадцати минут, пока немцы не опомнились. И впредь не оставлять на поле боя ни одного автомата, ни одного патрона. Это наше оружие. Наша борьба и наша жизнь.
Подойдя к плащ-палатке, Беркут отвернул ее край и всмотрелся в посеревшее, но еще не застывшее в мертвой маске лицо бойца, на котором отражалась мука предсмертной боли. Ему вспомнилось, как под дулами вражеских автоматов выносили погибших бойцов из гарнизона его дота, в то время, когда немецкие санитары забирали своих. Скольких бойцов пришлось ему похоронить за эти два года войны, в свои двадцать пять!..
Когда война наконец завершится, солдат нужно будет готовить к боям совершенно по-иному. К черту эта бесконечная муштра, строевые смот-ры, чистка казарм. А эти учебные атаки… когда массой, плечом к плечу, чтобы пуле пролететь было негде… А потом – в лоб, на любую высотку, на любой дот – по трупам своих товарищей… Что это за подготовка такая, почерпнутая из тактики Наполеоновских войн?
– Пора хоронить, командир.
Беркут поднял голову и увидел неподалеку плащ-палатку, на которой уже лежало несколько автоматов и солидная куча рожков с патронами.
– Да, младшо́й, пора, – он поднялся с камня, на котором сидел, и первым взялся за плащ-палатку с телом погибшего.
– А что с пленными делать будем? – спросил старшина, когда, предав тело земле, они собрались уходить.
– Какими еще пленными? – грозно переспросил его Андрей.
– Ну, теми, голопузыми, которых мы раздели?
– Я же сказал, что у нас нет пленных, – вежливо, казалось бы, совершенно добродушно, объяснил ему капитан, хотя каждый из бойцов понял, что этим показным добродушием командир погасил взрыв гнева.
– Но они есть, – простодушно молвил старшина. – И говори, что с ними делать.
– Это вам не регулярная армия. У партизан пленных не бывает и быть не может. У нас нет лагерей для военнопленных, поэтому в плен мы не берем. Точно так же, как и немцы нас, партизан, в плен не берут. А если и берут, то сразу же расстреливают. Или вешают. Это уж зависит от прихоти офицера. Я понятно выражаюсь?
– Да оно, конечно, понятно, – пробубнил старшина, отводя взгляд.
Однако пауза, которая наступила после этого признания старшины, оказалась слишком тягостной. Старшина ждал четкого приказа, и он имел право на него.
– Где эти фрицы? – не выдержал Беркут.
– Чуть дальше, там, за скалой, – угрюмо объяснил старшина и, еле поспевая за решительно направившимся к скале командиром, уже на ходу объяснил: – Понимаете, когда сидели в засаде, стрелять нельзя было. Ну, мы отвели их, привязали к деревьям, чтобы потом… Но там уже было не до них. Только сейчас вспомнил.
Увидев перед собой обер-лейтенанта и группу партизан, пленные разом поднялись и рванулись в разные стороны, будто в состоянии были разорвать веревки, которыми их привязали к толстой сосне.
Беркут взял из рук старшины автомат, передернул затвор, однако на спусковой крючок не нажал. Дрожа всем телом, пленные опустились на колени и, склонив головы, бормотали слова молитвы. В трусах и майках, облепленные глиной, с запекшейся на лицах кровью… Как он мог стрелять в этих безоружных людей? Но в то же время какое он имел моральное право перед тысячами своих сограждан отпускать этих оккупантов, чтобы завтра они снова взялись за оружие?
– Пощадите, господин офицер, – еле слышно проговорил один из них. – Бог одарит вас за это милосердие.
– Вы знаете, что существует приказ немецкого командования захваченных партизан пленными не считать, в лагерях для пленных не содержать, а казнить через повешение?
– Знаем, господин офицер, – подтвердил тот же пленный. Беркут вспомнил, что на его френче были погоны унтер-офицера. – И все же пощадите нас.
– И знаете, что у партизан нет, и не может быть, лагерей для пленных?
– Кто ж этого не знает, господин офицер?
– Дозвольте мне, товарищ капитан, – появился рядом с капитаном Гаёнок. – Это дело солдатское, вам оно не с руки. Отойдите, я приму грех на душу.