Всего за 339 руб. Купить полную версию
Начинается у тебя все с себя самого, сообщил Том, пристраивая лодыжку за ухо, это эго, а не ид.
Ну да, умничать-то легче всего. Ты не поможешь мне выбраться из жилета? Я начинаю потеть.
Извини, сказал Том, меня заклинило.
Ты серьезно?
Нет.
Адриан не без труда избавился от своего одеяния и облачился в школьную форму, а Том тем временем расплетался в полулотос, рассказывая, как провел день.
Сходил среди дня в город, купил пару дисков.
Не говори каких, сказал Адриан, попробую догадаться «Парсифаль» и «Взлет жаворонка»?[7]
«Атомное сердце матери» и «Соленый пес».[8]
Почти угадал. Том закурил сигарету.
Знаешь, что меня злит в этой школе?
Кухня? Мучительно простенькая форма?
Столкнулся я на Хай-стрит с Розенгардом, а тот и спрашивает почему это я матч не смотрю.
А ты бы спросил, почему он сам его не смотрит.
Я сказал, что как раз туда и иду.
Экий бунтарь.
А зачем мне лишние неприятности на задницу искать?
Ну, «как раз туда и иду» не такое уж и изящное прикрытие для задницы. Ты мог бы сказать, что матч слишком волнует тебя, что твоя нервная система просто не выдержит подобного напряжения.
Ладно, а я не сказал. Вернулся сюда, подрочил немного и прикончил книгу.
«Голый завтрак»?
Ага.
И что скажешь?
Дерьмо.
Ты говоришь так потому, что ничего не понял, сказал Адриан.
Я говорю так потому, что понял все, ответил Том. Ладно, пора заняться гренками. Я пригласил к нам Хэрни и Сэмпсона.
Кого?
Мы задолжали им чаепитие.
Ты же знаешь, как я ненавижу интеллектуалов.
Ты хочешь сказать, что ненавидишь всех, кто умнее тебя.
Ну да. Наверное, потому, Том, я так тебя и люблю.
Том бросил на него страдальческий взгляд умученного запором человека.
Я поставлю воду, сказал он.
Картрайт поднял голову от «Энциклопедии Чеймберза» и продекламировал: «Отто фон Бисмарк родился в 1815-м, в год Ватерлоо и Венского конгресса. Основатель современной Германии»
Перед глазами его простирались сотни книг, только одну из которых «Убить пересмешника» Картрайт когда-то прочел вместе с прочими учениками пятого класса приготовительной школы. Такое множество книг, а ведь это всего лишь библиотека пансиона. В школьной их на тысячи и тысячи больше, а уж в университетских Время поджимает, а память его так слаба. Как там говорил Хили? Память есть мать всех муз.
Картрайт вытянул с полки том «Мальтус Нантакет» и отыскал муз. Их было девять, все дочери Зевса и Мнемозины. Если Хили прав, «Мнемозина» должна означать «память».
Ну конечно! Ведь слово «мнемоническое» что-то, напоминающее о чем-то. «Мнемоническое», должно быть, происходит от Мнемозины. Или наоборот. Картрайт сделал пометку в тетради для черновиков.
Согласно энциклопедии, большая часть известного нам о музах извлечена из сочинений Гесиода, в особенности из его «Теогонии». Видимо, на этого поэта Хили и ссылался, на Гесиода. Но откуда Хили-то знает все это? Никто никогда не видел его с книгой в руках а если и видел, так не чаще, чем прочих. Картрайту его ни за что не догнать. Все это просто чертовски нечестно.
Он выписал имена муз и со вздохом вернулся к Бисмарку. Когда-нибудь он доберется до самого конца, до «zythum». Не то чтобы он в этом нуждался. Картрайт уже заглянул вперед и знал, что так называется род египетского пива, которое очень рекомендовал всем попробовать Диодор Сицилийский кем бы он ни был.
Когда Адриан объявил, что намерен разделить кабинет с Томом, это вызвало у всех немалое удивление.
С Томпсоном? возопил Хейдон-Бейли. Да он же дуб дубом, разве нет?
Мне он нравится, ответил Адриан, он необычен.
Непригляден, ты хочешь сказать. Совершенная деревяшка.
Да, действительно, ничего особенно аппетитного во внешности и манерах Тома не наблюдалось он оставался одним из немногих в школе мальчиков, с которыми Адриан не складывал зверя с двумя спинами,[9] вернее, не складывал зверя с одной спиной и небезынтересным устройством тела, однако в течение последнего года многие пришли-таки к заключению, что в Томе присутствует нечто заслуживающее внимания. Он не был умен, но много работал и очень много читал для того, полагал Адриан, чтобы приобрести нечто от его, Адриана, блеска и бойкости. Том всегда шел своим путем и руководствовался собственными идеями. Он ухитрился отрастить самые длинные в пансионе волосы и демонстрировал пристрастие к табаку с открытостью, никому больше в школе и не снившейся, но почему-то не привлекал к себе при этом никакого внимания. Создавалось впечатление, что он носит длинные волосы и курит сигареты потому, что ему это нравится, а не из желания покрасоваться. Черта опасная, подрывающая основы основ.
Да, действительно, ничего особенно аппетитного во внешности и манерах Тома не наблюдалось он оставался одним из немногих в школе мальчиков, с которыми Адриан не складывал зверя с двумя спинами,[9] вернее, не складывал зверя с одной спиной и небезынтересным устройством тела, однако в течение последнего года многие пришли-таки к заключению, что в Томе присутствует нечто заслуживающее внимания. Он не был умен, но много работал и очень много читал для того, полагал Адриан, чтобы приобрести нечто от его, Адриана, блеска и бойкости. Том всегда шел своим путем и руководствовался собственными идеями. Он ухитрился отрастить самые длинные в пансионе волосы и демонстрировал пристрастие к табаку с открытостью, никому больше в школе и не снившейся, но почему-то не привлекал к себе при этом никакого внимания. Создавалось впечатление, что он носит длинные волосы и курит сигареты потому, что ему это нравится, а не из желания покрасоваться. Черта опасная, подрывающая основы основ.