- Эх… р-расшибу-у!
- Смотри, Илья, сколько материала для художника… Только в кабаках можно, по-моему, разглядеть русского человека вблизи, - сказала Ариадна.
- Это не так, - возразил Илья, - ты не права, Ариадна. Здесь как раз ты его не разглядишь… Это - временная скорлупа, которая с рассветом завтрашнего дня разобьется о быт, о повседневную жизнь. Нашего человека я, например, наблюдаю на базарах, на работе, на Волге, на плотах, на пашне, за плугом. Вот где существо русского человека. У Репина в "Крестном ходе" много настоящего, хорошего от "существа", у Крамского в "Неутешном горе"… А вот мы в искусстве еще никак не доберемся до "существа"… Пробовали и в кубизме, и в футуризме, и в нео-примитивизме, и в тактилизме, и, короче говоря, во всех "измах"…
- И добрались до социалистического реализма, - вставил Горечка Матвеев.
Илья усмехнулся.
- Да, и добрались до него.
- И здесь мы обретем правду в искусстве, - сказал Бубенцов.
- Если б так… - тихо сказал, тряхнув волосами Илья. - И если ты мне скажешь что такое социалистический реализм и чем он отличается просто от реализма.
- Социалистический реализм, - сказал Бубенцов, откинувшись на стуле и дымя толстой папиросой, - это т-такой реализм, который ведет искусство по пути…
- К социализму, - не удержался Горечка.
Увидев гневно взлетевшие брови на маленьком
лбу Бубенцова, Ариадна быстро встала и, подойдя к нему, предложила:
- Лучше пойдем-ка, Митя, танцовать… Брось философствовать. Здесь надо веселиться, пить и танцовать… Идем.
- Нет, погоди! - закричал Бубенцов, отстраняя ее рукой. - Погоди… Илюшка! Ты заел меня. А ты скажи: что такое социалистический реализм? А?
- Социалистический - не знаю. Честно признаюсь. Не знаю так же, как и ты не знаешь, - ответил Илья.
- Живопись, по-моему, - вмешался Денжин, - не должна обслуживать ничьих идей, кроме одной - идеи жизни, идеи правды…
- Чушь! - воскликнул Бубенцов. - Всё чушь! - и, обхватив толстой ладонью черный шелк на спине Ариадны, ловко, чего никак нельзя было ожидать, глядя на его низенькую и полную фигурку, стал отстукивать лакированными ботинками задорную румбу.
Илья, следя за ними светлым рассеянным взглядом и покручивая нервными пальцами рюмку, проговорил:
- Завидую я ему. Так легче жить.
- Не завидуйте, Илья, - перебил Денжин. - Вам ли с вашим талантом завидовать этому мыльному пузырю? Ведь я даю голову на отсечение - никогда, слышите - никогда он не создаст ничего прекрасного, даже хорошего. Это стопроцентная посредственность и, если хотите, бездарь. Но, конечно, он счастлив по-своему. И самодоволен. Его "Колхозница" на последней выставке была принята, как "нечто выдающееся", и он доволен. Но ведь и я, и вы, и вот Горечка, конечно, знаем, почему она "принята" и что она представляет из себя на самом деле. А если успех дает ему радость - на доброе здоровье!… Кстати, я слышал, что ваша работа подходит к концу?
- Да, еще месяца два…
- Вы ее мне покажете?
- Пока не окончу - нет.
- Разумно. Я ведь знал, что вы так ответите и спросил зря, конечно.
- Я бы ее кончил давно, но отвлекает "черновая". Приходится заниматься иллюстрациями и всякой другой чепухой. Надо на что-то жить.
- А мне нравятся ваши рисунки. В них нет этой халтурной небрежности, какая процветает у нас в журналах. Вы добросовестно относитесь к рисункам.
- В этом смысле - учусь у Дюрера и Гольбейна.
- Да. Они хороши… Горечка! Горечка! - Денжин легонько толкнул Горечку Матвеева, положившего голову на руки и уснувшего. - Проснись, голубчик, приехали.
Горечка приподнял осоловелые глаза, отороченные рыжими прямыми ресницами, и стал тихо, нараспев читать:
… Где-то над морем
Белая чайка,
Плача от горя,
Потери случайной,
Белая чайка
Летит…
- Прилетели, Горе мое милое, - сказал Илья. - Прилетели. Надо, пожалуй, по домам. Как вы думаете? - обратился он к Денжину.
- Да, пора. Четыре часа.
Подошли Ариадна и Бубенцов. Она устало села на стул и, обмахиваясь рукой, прерывисто сказала:
- Митя, да вы хорошо танцуете.
- У меня всегда всё хорошо.
- Пора по домам, друзья, - сказал Илья. - Горечка вон уже давно клюет носом.
Компания шумно поднялась. Денжин расплатился с официантом, - решено было сосчитаться завтра, - и все направились к выходу. Илья Кремнев и Денжин вели Горечку, спотыкавшегося на гладком паркетном полу. Он плакал и просил их оставить его в ресторане.
На улице Горечка вдруг стал шуметь и требовать, чтобы стихотворение "Мой сын" шло в набор в таком виде, как он его любезно предоставил редактору "Рабочей Москвы", иначе он грозил отобрать стихи и не давать их в печать вовсе. Денжин заметил, что мировая литература от этого не пострадает, а вот лично он, Горечка, может пострадать, если попадется навстречу милиционер.
… Падал мягкий январьский снежок. Густые хлопья толстым слоем покрывали асфальт мостовой и тротуара. Взмахивая лучами фар и хрустя шинами, пробегали редкие автомобили.
II
На Арбатской площади компания разделилась: Ариадна и Бубенцов сели в одно такси; Илья, Горечка и Денжин - в другое.
- Да, чуть было не забыл, - крикнул Илья, подбежав к отходящей машине, - Ариадна! Завтра я жду тебя в одиннадцать, завтра - этюд.
- Хорошо, Илюша, приеду…
Машина, круто завернув, понеслась по Арбату.
- Сколько вы ей платите? - спросил Денжин у Кремнева, запихивая сопротивляющегося Горечку в угол кабины.
- Десять рублей в час.
- Дорогая натурщица.
- Да, но зато хорошая, - сказал Илья, опускаясь на подушку сиденья. - И тело прекрасное, и душа, и стоять может сутками, не шелохнувшись… - золото!… Остоженка, Турчанинов переулок, - добавил он, увидев повернувшееся лицо шофера.
- Постойте, ведь Горечка, кажется, на Чудовке живет? - остановил его Денжин.
- Да. Но когда он таковский, я всегда увожу его к себе… Жена загрызет его…
Снег кружился, залепляя окна такси. Равнодушно, как маятник, болталась железная щеточка, счищая со стекла липкий снег и образуя светлый, искрящийся полукруг. Горечка мирно спал, положив голову на колени Ильи.
- Почему вы так редко у нас бываете? - спросил Илью Денжин. - Папа справлялся о вас.
- Заработался, Глеб Николаевич, - ответил Илья. - Совсем заработался.
Его неправильный профиль, с выдающимся вперед подбородком четко оттенялся на запорошенном окне. Поднятый короткий воротник старого драпового пальто еще сильнее подчеркивал бледность худого лица. Денжин долго глядел на него и, вздохнув, тихо сказал:
- Кстати, приехала из Ленинграда Маша, моя сестра. Тоже художница. Будет кончать здесь. Не нравится ей ленинградская Академия. Познакомлю вас с ней. Рисунок у нее изумительный. С живописью - хуже.
Кремнев продолжал смотреть в окно.
-- Алло, молодой человек, вы слышите? - окликнул его Денжин.
Илья быстро повернулся.
- Простите, замечтался.
- Говорю, сестра приехала. Приходите, познакомлю.
- Спасибо. Обязательно… Горечка наш как разоспался. Ну, будет ему завтра на орехи от Наташи.
Машина остановилась возле досчатого забора. Одиноко маячил фонарь у ворот. В желтом свете медленно кружились тяжелые хлопья снега. Денжин попросил шофера подождать.
Компания пошла двором по узенькой асфальтовой дорожке, покрытой свежим белым покрывалом, обогнула кусты сирени и взошла на крыльцо двухэтажного деревянного дома. Горечку приходилось тащить на руках. Он потерял сознание.
Илья долго шарил по карманам старенького пальто.
- Знаете, я ключ потерял. Придется звонить.
Он нажал кнопку звонка и позвонил три раза.
Дверь открыла маленькая, сгорбленная старушка.
- Бог мой! - воскликнула она, увидев Горечку. - Опять он, горемышный, распьянехонек…
- Опять, Митрофановна, - согласился Илья, втаскивая Горечку.
Охая и вздыхая, старушка затрусила по коридору.
В комнате Ильи, заваленной папками, бумагами, подрамниками, холстами, Горечку раздели и уложили на диван. Илья заботливо укрыл его одеялом. Митрофановна притащила из своей комнаты оцинкованный тазик и поставила с причитаниями у изголовья Горечки.
Денжин оглядывал комнату. Возле дивана стояла кровать - почти у самой двери, письменный стол у окна, этажерка с книгами, буфет, несколько стульев… Стены сплошь завешаны картинами, рисунками, гравюрами. Слева возвышался огромный мольберт, на нем - полотно на подрамнике, занавешенное двумя белыми простынями.
Денжину хотелось взглянуть на картину, над которой почти два года трудился Кремнев, и он спросил, показывая на простыни:
- Может быть, разрешите краешек приподнять?
Илья, расшнуровывая горечкины ботинки, покачал головой и кратко ответил:
- Нет.
- Так я вас жду к себе, - напомнил Денжин, взявшись за никеллированную ручку двери.
- Хорошо. Я буду на днях.
- Спокойной ночи.
- Спокойной ночи.
Денжин вышел. Горечка повернулся на другой бок и пробормотал:
… белые крылья
уносят ее…
Илья подошел к мольберту и сорвал простыни с картины.
За окном белел мутный рассвет.