- За это спасибо.
- Садись и слушай. Ты учился у Пермякова и только его приемами овладел. Присмотрись еще к Шатилову, к Чечулину - тоже есть чему поучиться. Так ты усвоишь лучшие навыки разных сталеваров. Понял?
- Еще как понял, Василий Николаевич!
- Не подведи, - предупредил Макаров. - Твоя задача - в первую же декаду самостоятельной работы выйти на первое место. Тогда мне легче будет со стариками совладать.
…В запальчивости обычно сдержанного Чечулина Макаров уловил справедливую обиду, и ему захотелось, не откладывая в долгий ящик, выяснить причину ее.
- Как вы оцениваете Чечулина? - спросил Василии Николаевич Пермякова, отыскав его на рабочей площадке.
- Невысоко. Туповат.
- Давно на тринадцатой работает?
- Два года. Со дня ее пуска.
- Ну, знаете, за два года на этой печи и впрямь отупеешь. Завтра переведите на седьмую.
- Василий Николаевич, да он свод сожжет!
- Если он действительно туп, то это сразу же обнаружится. Но ведь может быть наоборот: держим хорошего сталевара на дрянной печи, деквалифицируем его и озлобляем. Только сделайте это будто по своей инициативе. Тогда ваши отношения сразу улучшатся.
4
Гаевой предпочел бы иметь во втором мартене другого секретаря парторганизации, моложе, напористее, грамотнее. Пермякова ценили как старого производственника, уважали за справедливость, требовательность. Но на партийной работе он никогда не был, и кто знает, как он с ней справится.
Парторг вызвал Пермякова.
- Так с чего начнете, Иван Петрович? - спросил он, хотя был уверен, что Пермяков увильнет от ответа, может быть, скажет: "Это уж ваше дело меня направить" - и потребует инструктажа.
- Начну с незаполненных клеточек. Вот Менделеев открыл периодическую систему, а много клеточек еще свободных. Долг ученых заполнить их. И с общественной работой так. Есть у нас своя система, но в ней еще много пустот, все больше зады повторяем. И я так думаю: каждый из нас должен хоть одну клеточку заполнить.
- Каким образом?
- Дружбы у нас в коллективе не хватает. Мы на людских отношениях ежедневно теряем десятки тонн. Вот Шатилов рассказывал, как на фронте дружат. Кровью делятся, жизнь друг за друга отдают. А у нас этой спайки нету. Такую дружбу и надо насаждать.
- Правильно. А подробнее?
- Ну, пока только клеточка обозначена и буква "Д" поставлена. Буду думать.
- Я бы на вашем месте с соревнования начал. Оно и людей сплачивает, и критику развивает. Смотрел я протоколы ваших партийных собраний. Говорят люди о руде, о чугуне, газе, а не о тех, кто добывает руду, плавит чугун, поставляет коксовальный газ. Разговоры "вообще". А критика без фамилий - все равно что стрельба без прицела. Одна видимость. Никого не задевает. Критика, дорогой Иван Петрович, должна возбуждать чувство злости.
- Злости? - удивился Пермяков.
- Вы же как-то сами говорили на партсобрании, что злость на фашистов заставила вас лучше работать. Говорили?
- Было такое, - согласился Пермяков. - Так то на фашистов…
- Есть еще одна хорошая злость, и вы о ней знаете, - злость на себя. Если критикуемый злится на того, кто его в оборот взял, - дела не будет. А вот если он на себя разозлится, на свои промахи, - это полезно.
- А-а-а… - протянул Пермяков. - Дошло. Но ведь не каждый способен на такую злость. Многие считают себя безгрешными. Попробуй такого ковырни, - при этом он сделал выразительный жест большим пальцем руки, будто и впрямь ковырнул кого-то, - и пользы не будет, и неприятностей не оберешься.
Гаевой стал рассказывать, как он в свое время начинал партийную работу в цехе, в чем ошибался. Не сразу понял, что критику порой зажимают не грубо, а исподволь - просто не обращают на нее никакого внимания, и это отбивает всякое желание критиковать, что руководитель, будь он семи пядей во лбу, все равно в подсказке нуждается: не может он видеть лучше, чем коллектив в тысячу пар глаз.
Пермяков согласно кивал головой, иногда задумывался, пряча под мохнатыми бровями цепкие глаза, словно взвешивал сказанное.
- Ну что ж, Григорий Андреевич, - проговорил он, - раз выбрали - отступать мне некуда. Может, и потяну, если помогать будете. Только я от печей не уйду. Я мастер, и квалификации своей терять не собираюсь. В секретарях я могу походить, походить… и выгонят. А мастер всегда при деле. Знаете, металл - он хитрый! Ты от него отошел, а он - от тебя. И начинай потом учиться чуть ли не сызнова.
Как ни уговаривал Гаевой Пермякова, тот настоял на своем: секретарем будет, но и в смене останется.
5
Теперь Смирнов возвращался в общежитие только ночью. После смены оставался у какой-нибудь печи, жадно следил за работой сталевара и с каждым днем все более убеждался, что только сейчас начинает понимать, как надо варить сталь и как далеки Шатилов и Пермяков от совершенства.
…Попробуйте заснуть, если вам завтра исполняется двадцать лет и вы впервые должны получить в подарок огромный, умный, мощный агрегат - мартеновскую печь, и получить не на время, не для испытания ваших способностей, а для постоянной самостоятельной работы.
Смирнов не мог заснуть в эту ночь. В голове у него все смешалось так же, как два года назад перед экзаменами в ремесленном училище. Тогда ему казалось, что он ничего не помнит, ничего не знает. А вышел к доске - и ответил на все вопросы, радуя членов экзаменационной комиссии точностью формулировок и твердыми знаниями.
Изучать сталеплавильное дело Ваня Смирнов начал неохотно. При распределении учеников по специальностям комиссия зачислила этого рослого, крепкого юношу в группу подготовки сталеваров. Смирнов упорно возражал, заявляя, что хочет быть только механиком.
Но тут директор училища организовал экскурсию на место будущей работы.
Войдя в цех, Смирнов остановился изумленный. Он увидел длинный ряд печей, больших, как пятиоконный дом правления родного колхоза. Окна печей открывались, и лучи света, то белого, похожего на электрический, то желтого, как от керосиновой лампы, заливали площадку и трепетали на ней. Освещенные пламенем, быстро двигались люди.
Затрещал звонок, и какая-то неподвижно стоявшая до сих пор громоздкая машина легко потащила по рельсам вдоль площадки поезд вагонеток с железными ящиками. Сбоку появился паровоз и, пронзительно свистя, увез вагонетки. Из проема в стене вынырнул электровоз, управляемый молоденькой девушкой в малиновой косынке, завязанной ушками на затылке, за ним - огромный ковш на колесах, потом второй, третий. Снова откуда-то сверху послышался звонок. Смирнов поднял голову - и увидел мост: он поплыл в воздухе над печами, машинами, ковшами, медленно спуская большие, в два человеческих роста, крюки.
- Заливочный кран, - пояснил преподаватель училища, проследив за взглядом Смирнова. - Жидкий чугун в печи заливает.
Крюки крана остановились у ковша, подхватили его ("как руками", - отметил Смирнов) и понесли в глубь цеха.
Паровоз пригнал вагонетки, поставил против печи. Железные ящики (преподаватель назвал их мульдами) теперь были наполнены металлическим ломом. Машина подъехала к вагонеткам и, захватывая хоботом мульды, быстро вводила их в окна печи, опрокидывала там и ставила обратно порожними.
Взглянув в окно другой мартеновской печи, Смирнов увидел бурно кипевшее огненное озеро. Рассыпанное по нему косматое пламя, казавшееся белым даже сквозь синие очки, жадно лизало поверхность плавки.
Ребята залезли через завалочные окна в остановленную на ремонт печь. Головы их были как раз на уровне порогов окон, и, только приподнявшись на носки, можно было выглянуть наружу.
- А металл прямо на кирпиче плавится? - спросил кто-то.
Преподаватель объяснил, что металл во время плавления с кирпичом не соприкасается - кирпич прикрыт толстым слоем спекшегося магнезитового порошка. Этот слой называется подиной.
Сначала Смирнов думал, что печь - только то кирпичное помещение, в котором они побывали, но, спустившись под рабочую площадку, обнаружил: она еще метров на восемь уходит под землю.
Парнишка мысленно вытащил печь из земли и поставил на площади рядом с четырехэтажным зданием училища. "Пожалуй, выше здания". И мысль о том, что когда-нибудь он будет управлять ею, показалась очень заманчивой. Смущало только одно: сталевары - люди солидные, пожилые, сколько же лет потребуется, чтобы узнать все, что знают они? Но и это сомнение быстро рассеялось. На одной из печей работала молодежная бригада, и Смирнов увидел сталевара всего лет на пять старше себя.
Преподаватель повел ребят поглядеть на выпуск плавки. Когда из печи вырвалась струя расплавленной стали и, разбрасывая каскады ослепительно ярких брызг, ринулась в ковш, Смирнов испытал трепет.
"Буду сталеваром", - решил он.
За два года, проведенные в училище, Смирнов перечитал все, что нашлось в библиотеке о полюбившемся ему деле, и знал значительно больше своих товарищей.
Попав в бригаду Пермякова, он быстро привязался к старику, разгадав под суровой внешностью добрую душу, и расположил того к себе старанием и любознательностью.
Сегодня он шел в цех, ощущая непонятную слабость в ногах и тяжесть в голове. Более всего угнетала молодого сталевара боязнь подвести Макарова, не оправдать его доверия.
Но все это прошло, как только Смирнов принял печь. Он быстро восстановил в памяти четкий план действий, разработанный до мелочей в последние дни.
Макаров заставил Смирнова принять порожнюю печь и работать до выпуска плавки.
К большому удивлению бригады, Смирнов влез на завалочную машину, стал позади машиниста и, следя за каждой мульдой, подаваемой в печь, указывал, куда и как ее валить. Так руководил завалкой только Чечулин.