- Убирайтесь отсюда все! - крикнула она и с размаху опустилась на пол, потом, выхватив наудачу из стоявшего возле нее ящика какое-то письмо, углубилась в чтение. Раймонда вышла вслед за мной. В коридоре я тихонько спросила:
- Что это за письмо?
- Ей дали его на хранение, - зашептала Раймонда, - но дело не в этом: она заметила, что кто-то роется в ее ящиках… у нее уже дважды пропадали ключи… Помяните мое слово, мадемуазель Анна-Мария, это дело рук Марии. А Женни расшумелась, ты, говорит, не заботишься обо мне, никто, говорит, меня не любит…
- Бедная Женни, - сказал Рауль Леже, - у нее удивительное, редкое мужество, но нельзя же постоянно жить на сквозняке. Мне так хочется крепко ее обнять… Натянув на голову одеяло, прижавшись щекой к щеке… Может быть, в моих объятиях или в объятиях другого любящего ее человека…
Как же он ее любит!
Когда я вернулась, в комнате Женни был все тот же хаос. Женни сидела за большим столом и перечитывала письма, уложенные перед ней аккуратными пачками. Она подняла глаза и взглянула на меня невидящим взором.
- Старые письма, - сказала она, словно это нуждалось в пояснении, и добавила, - любовные… Все подряд лживые. Даже смешно. Любовники - те же фальшивомонетчики. Один-единственный не предал, да и тот умер. Не от любви. А так, своей смертью.
- А сама ты постоянна в любви?
Откуда у нее такая требовательность к другим? Если бы она умела любить по-настоящему, разве было бы у нее столько любовников?
- Ты права, - мягко ответила Женни, так мягко, что мне сделалось страшно, - в том-то и горе! Но глядеть на это, - она показала на письма, - без огней рампы… Бутафория! Как только можно было поверить, хоть на минуту…
- Слава богу, что хоть можно было поверить!
Женни поднялась. Когда она встает, меня всегда поражает ее рост. И красота.
- Если хочешь знать, образец мудрости - это порядочная женщина, вроде тебя, просто порядочная женщина, - сказала она. - Ты мудра, как… как не знаю что… как вот этот зажженный в камине огонь, как мебель серийного производства… как наваристый суп… как крестьянин перед лицом земли и смерти… А люди, вроде меня, никогда не довольствуются готовым решением!.. Самая практичная вещь - буфет, и что можно противопоставить смерти, кроме смирения…
- Нашла ты письмо?
- Нет… У меня его выкрали, а вместе с ним, возможно, выкрали и другие бумаги. Рано или поздно обнаружится… - Она осмотрелась вокруг. - Надо мне самой все убрать, иначе я потом ничего не найду. С ума сойти! А на улице так хорошо!.. Уберу ночью.
Она перешагнула через разбросанные по ковру письма, зажгла свет над трехстворчатым зеркалом: от хрусталя и металла, расставленного на фаянсовом столике, брызнули искры, затмевая рассеянный дневной свет. Назойливо, как всегда, зазвонил телефон.
- Ответь, пожалуйста…
Я сняла трубку: "Мадемуазель Женни Боргез?" - "Нет. Кто ее спрашивает?" Послышался слащавый голос: "Мое имя ничего не скажет мадемуазель Боргез, мне сообщил ее телефон Люсьен. Передайте, пожалуйста, что речь идет об одном предложении со стороны УФА…". Я была уже достаточно умудрена: "Позвоните, пожалуйста, завтра ее секретарю".
- Это УФА, - сказала я, положив трубку. - Люсьен дал им номер твоего личного телефона.
- Никогда не упустит случая похвастаться нашими отношениями… а может быть, ему предложили комиссионные, чтобы он добился моего согласия… Они меня преследуют, представители УФА. А я ни за что, даже щипцами, не дотронусь до их миллионов…
Я не стала выяснять, почему она не хочет до них дотронуться: такие дела слишком для меня сложны. Женни провела по лицу громадной белой пуховкой; я просто не решилась бы купить пуховку таких размеров!
- Я скоро поссорюсь со всем светом и так уже рассорилась с доброй половиной! - сказала Женни. Она смеялась! - Соедини меня, пожалуйста, с Люсьеном. А я тем временем оденусь. Сегодня вечером мы выезжаем, в таких случаях он не подводит: еще бы, торжественный прием… Он любит показываться со мной на людях…
Я позвонила. Потом уселась поглубже в кресло. Я думала о детях: Лилетте, пожалуй, еще рановато носить сумочку, которую я ей послала, а Жорж, конечно, тут же потеряет эту прекрасную авторучку… Я писала Франсуа, взвешивая каждое слово… Я так благодарна Раулю за то, что он помог мне сократить расстояние, отделяющее меня от семьи. Для его друга-художника путешествие на Острова - это дорога в рай. Повидавшись с ним, мы зашли в бар: играла музыка, и Рауль опять рассказывал, как умеет рассказывать только он один…
Женни надела длинное, совершенно золотое платье, которое очень шло к ее смуглой коже… Девочка моя золотая! Я попрощалась с ней и отправилась к себе. Мне хотелось есть, а еще больше спать.
На столе ждал холодный ужин, кровать была постелена. Никогда меня так не баловали, а все Женни! - подумала я. Скольким я ей обязана! И то, что я не одинока в такое тяжелое для меня время - тоже заслуга Женни.
Как-то вечером она привела с собой целую ораву… Расставили столы для покера. Когда я уходила спать, игра была в самом разгаре. Утром, войдя в гостиную, я чуть не вскрикнула: комната тонула в облаках табачного дыма, они все еще играли! Женни поднялась: она выглядела несколько утомленной, впервые я заметила на ее безупречно гладком, словно из бронзы отлитом, лице морщинки вокруг покрасневших глаз. "Баста!" - объявила она, и игроки встали из-за стола. Я решила подождать ее в будуаре. Вскоре Женни туда пришла.
- Проигралась в пух и прах, - объявила она, - на эти деньги, как говорится в таких случаях, могли бы прожить целый год несколько семей! Странно, при встрече с бедными людьми мне делается стыдно и хочется тоже быть бедной, а при встрече с богатыми я, при всей своей ненависти к ним, хочу быть богаче их, и мне опять-таки стыдно… Иду спать. Анна-Мария, будь другом, сходи к Жако и попроси его сообщить Картье, что я не возьму выбранный мной изумруд, пусть он как-нибудь уладит это дело. А я иду спать.
Итак, пришлось мне отправиться к Жако.
Он жил неподалеку от бульвара Барбес, под самой крышей высокого дома; угол двух верхних этажей был застеклен. Я поднималась все выше и выше по каменной лестнице с грязными, стертыми ступенями. Здесь находились оптовые склады:
БАСОННАЯ ТОРГОВЛЯ… ФЕТР…
ВХОДИТЬ БЕЗ ЗВОНКА…
На площадке пятого этажа, в простенке между окнами, висели увеличенные фотографии: сквозь мутные, засиженные мухами стекла смотрели мальчуган в матроске, женщина в испанском костюме и усатый мужчина. На шестом этаже, как раз над студией фотографа, висела дощечка: "Жак Вуарон, работа на дому".
Открыл мне сам Жако, в белом халате, с щипчиками в руках. Мой приход, видимо, страшно смутил его, он быстро сбросил халат, распахнул передо мной двери и ввел меня в довольно просторную мастерскую со стеклянным потолком, задрапированным черными раздвижными шторами в сборку, какие бывали в прежние времена у фотографов. Жако объяснил, что раньше тут действительно помещалась фотография, поэтому здесь шторы. Я подошла поближе к застекленному углу мастерской, который заметила еще с улицы, но вдруг у меня закружилась голова, я вскрикнула, и Жако поспешно оттащил меня прочь, словно от края пропасти. Он провел меня в соседнюю комнату. "Извините, - сказал он, - это моя спальня".
Здесь стояла по-девичьи узкая белая кровать и вешалка для платья; выложенный красными плитками пол блестел чистотой, как и вся комната. Стены были почти сплошь увешаны небольшими, пришпиленными кнопками гуашами, и поэтому тут преобладало два тона - белый с просинью и коричневый.
Над камином висела гуашь больших размеров, длинная и узкая. Я подошла ближе, чтобы рассмотреть ее: то была тайная вечеря. В середине, разведя руки, - Иисус Христос, а рядом с ним святой Иоанн, и в святом Иоанне я узнала Женни… Справа от тайной вечери висела другая небольшая гуашь: неубранная постель, стол и таз, окно, а перед окном - женщина в рубашке с козлиными копытцами вместо ступней: опять Женни. Слева от тайной вечери - газовый рожок, скамейка, женщина с обнаженной грудью, склонившаяся над младенцем, лежащим у нее на коленях: снова Женни… Со всех сторон на меня смотрела Женни, до жути похожая. Настоящий иконостас Женни.
- Как вы можете жить среди всего этого? - Я отвела глаза от картин, мне хотелось найти хоть что-нибудь, что не было бы Женни.
- Я не могу иначе… - ответил Жако. - Садитесь, Анна-Мария, сейчас будем пить чай. - Он суетился возле газовой плитки. - Я пытался, - продолжал он, - жил с одной женщиной, очаровательной, умной, прелестной; она сделала все, чтобы мне помочь… Не могу жить без Женни. Навязчивая идея, неотступная: Женни! Драгоценности выходят из-под моих рук красивыми лишь потому, что я мысленно делаю их для Женни, на улицу меня гонит только надежда встретить Женни. В кино я хожу, одержимый одним желанием - без конца смотреть на Женни… Она недосягаема! И не оттого, что она - Женни Боргез, а я - ремесленник, а потому, что ей нравятся мужчины типа Люсьена! Женни любит Люсьена! Наше божество любит Люсьена!
Я ничем не могла помочь ему. Он был прав.
- Женни не любит Люсьена… - сказала я ему на прощанье. - Никто никого не любит. И ничего это не меняет.
Грязная лестница показалась мне бесконечной. Я спускалась в ад.