Он стоял перед картиной Гойи и казался вписанным в ее золотую раму; лицо у него было какое-то темное, одутловатое, под глазами мешки. В первую минуту я отметила лишь происшедшие в нем перемены и только потом увидела, что у него все тот же правильный нос с трепещущими ноздрями, тот же прекрасный лоб, волосы цвета воронова крыла, тот же бесподобно очерченный рот… Да, брат Женни был все еще хорош собой! Сама она откинулась в кресле, по спинке, как змеи вкруг головы Медузы, рассыпались пряди волос, рука, эта прелестная рука… опять прижата к левой груди… Камилла Боргез и ее муж произвели на свет красивых детей!
Я сразу поняла, что Женни и Жан-Жан ссорятся.
- …а мне все равно, - говорила Женни, - что твоя супруга тебе изменяет, ну и прекрасно, но она спит с немцем из "великой Германии", и тут уж не до смеха… Вдобавок он обходится тебе дорого, и ты вынужден растрачивать казенные деньги, а это уж из рук вон плохо!.. Что ты думаешь об этой истории, Анна-Мария?
О боже, как все сложно на свете!.. Я не видела Жан-Жана, наверное, лет пятнадцать, и теперь сразу, с места в карьер, мне приходится вмешиваться в его жизнь, да еще в какую жизнь! Что я думаю об этой истории… Жан-Жан курил, стоя перед картиной Гойи, словно вписанный в ее золотую раму.
- Не дам я тебе денег, - продолжала Женни, - и не потому, что у меня их нет, мне их девать некуда!.. Но я не одобряю твоего поведения, и мне тебя не жаль. К тому же ты еще и врешь…
Как дрожали руки Жан-Жана! Я не могла этого видеть. Наконец-то я услышала его голос, - до сих пор Жан-Жан не произнес ни слова, даже когда здоровался со мной.
- Я не вру. Я растратил казенные деньги, все равно на что, но…
- Я не желаю пополнять кассу нацистов, - сказала Женни, - любовник твоей жены - нацист. Вы вымогаете у меня деньги на какое-то грязное дело.
- Вовсе не вымогаем… А впрочем, денег у тебя и без того слишком много для коммунистки…
- Убирайся… - Женни не изменила позы, она все так же сидела, откинувшись на спинку кресла… - убирайся… - повторила она очень тихо.
Жан-Жан сунул дрожащую руку в задний карман, но вынул оттуда не револьвер, а обыкновенный портсигар:
- Что - слово "коммунистка" оскорбляет тебя?
- Убирайся… - повторила Женни, сидя все так же неподвижно, и казалось, только волосы ее извивались, как змеи. Но Жан-Жан и не думал уходить, наоборот, он вплотную приблизился к сестре.
- Женни, - произнес он, - умоляю тебя…
Я была бы рада сбежать, но меня словно пригвоздили к стулу.
- Анна-Мария, - обратился ко мне Жан-Жан, - скажи Женни… Слушай, Женни, мне придется…
- Мне все равно, - Женни встала и позвонила, - мне все равно, можешь стреляться… Раймонда, скажи Марии, пусть выдаст Жан-Жану сколько ему нужно… Жан-Жан, Раймонда проводит тебя в контору.
Жан-Жан тяжело опустился на диван, казалось, ноги не держали его больше.
- Сто тысяч… - пробормотал он. В глазах у него стояли слезы. - Женни, что у тебя общего с ними? Война не за горами, ты не представляешь себе, как немцы сильны, они непобедимы… Юдео-марксизм обречен на гибель. Твое место среди нас!
- Бедный мальчик! - Женни стояла, чуть наклонив голову, и пристально смотрела на него. Иной раз она принимает такие позы, что хочется крикнуть: "Только не шевелись!" - хочется запечатлеть в памяти эту гармонию. Женни вышла из комнаты, не попрощавшись с Жан-Жаном. Он вытер пальцы белоснежным платком, два-три раза повернул перстень с печаткой (с каких это пор семья Боргез получила право на герб с короной?) и поднялся.
- Вечно они ссорятся, - заметила Раймонда, - неужели ты не можешь оставить сестру в покое? Жена, что ли, настраивает тебя против Женни? Когда вы были маленькими, Женни не раз задавала тебе взбучку, надо бы тебя еще раз хорошенько отколотить, чтобы ты не приставал к ней… Мало вам тех денег, что вы у нее вытягиваете…
- Ухожу, старушка, ухожу… Извини, Анна-Мария… Ты ничуть не изменилась, все такая же красивая, благоразумная девочка. Позвони нам, жена будет счастлива с тобой познакомиться…
Боже, до чего тяжело!
Когда я вошла к Женни, она ходила из угла в угол и разговаривала сама с собой. Она не обратила на меня внимания, казалось, она репетирует роль. Я забралась с ногами на кресло. Да, по-видимому, новая роль… Слова любви, вечные слова, избитые, но единственные, имеющие право на существование, единственно настоящие, весомые, нужные, нетленные слова. Но вот Женни умолкла.
- Что это?
- Шекспир. По сравнению с ним все остальное - вода… Это самое человечное из всего, что создано… Мне никогда не играть Джульетту на сцене, поэтому я люблю играть ее для себя… Ну как, Анна-Мария, хорош мой братец? Я повсюду твержу, что во всем виновата его жена, но, между нами говоря, с какой женой человек живет - такую и заслуживает. Не знаю, на что пойдут мои деньги, я думала, немцы щедрее. Мария, а она всегда все знает, рассказала мне, что завтракала как-то в Версале с одним из своих поклонников и встретила в ресторане "Трианон" Жан-Жана. Он пришел туда совсем один! Отправиться завтракать в "Трианон" в одиночестве все равно что обедать в смокинге у себя дома, без гостей. У него машина - роскошнейший "мерседес"… Откуда все это берется?
- Насколько я поняла, из государственной казны.
Женни бросилась ко мне, она смеялась, покрывала меня поцелуями…
- Анна-Мария, ты даже себе не представляешь, какая ты забавная! Ты становишься циником! В жизни не видела ничего милее!
Мне с трудом удалось ее утихомирить. Наконец она успокоилась, вытерла выступившие от смеха слезы.
- Но тебя все еще легко поймать на удочку, - сказала она, - ты думаешь, что он растратил казенные деньги, а я не верю. Он придумал эту небылицу, чтобы выудить у меня побольше; должно быть, наобещал - хотел пустить пыль в глаза, а выполнить обещание не сумел. А может быть, действительно прикарманил деньги, да только не служебные. Он настолько же глуп, насколько красив. Братец мой никак не может примириться со своим положением рядового чиновника; честолюбие толкает его бог знает на что… Ты слышала, как он сказал: "Они непобедимы…" Прислуживается к непобедимым!
Но тут уже я не могла следовать за ее мыслью. В разговорах парижан всегда наступает момент, когда я перестаю что-либо понимать. Сидя перед зеркалом, Женни приглаживала волосы щеткой, пудрилась, красила губы… пульверизатор сеял мельчайший ароматный дождь.
- Я не всегда выдерживаю характер, ведь это все же Жан-Жан, мой старший брат. Мадам Сюзанна запаздывает, она придет примерять мне уйму вещей… Хочешь присутствовать при этом тяжком испытании?
Она сняла платье. Потом спустила рубашку до пояса и подошла ко мне. На лице у нее появилось странное, незнакомое мне выражение, обнаженное выражение, иного определения не подыщу.
- Дай руку… - Женни взяла мою руку и приложила ее к своей левой груди. - Потрогай…
Я держала в руке ее грудь, такую маленькую, такую теплую, нежную…
- Ничего не нащупываешь вот здесь?
Действительно, под пальцами перекатывалось что-то твердое, словно припухшая железка.
- Не пойду к врачу, не хочу знать, что у меня рак.
Женни натянула рубашку. Во мне все похолодело от ужаса, с трудом шевеля помертвевшими губами, я произнесла:
- Не выдумывай…
- Сперва была лишь чуть увеличенная железка, а теперь опухоль… - Она снова положила руку на грудь… - Мне не больно… Не пойду к врачу… Ну, кончено, хватит… Смотри, я больше не думаю об этом, совсем не думаю.
Она сняла руку с груди и улыбнулась; теперь я не видела ни ее глаз, ни губ, ни даже волос, только эту улыбку. В дверь постучались: вошла мадам Сюзанна с кучей картонок.
Больше Женни не говорила о своей тревоге; раза два я пыталась ее расспросить, но в ответ она с таким удивлением роняла: "О чем это ты?", что я стала сомневаться, уж не приснилось ли мне все это. Страшный сон: зарубцевавшаяся рана на месте груди, чудовищно!.. Ампутация груди… ампутация… слово-то какое! Но в конце концов я отделалась от этого кошмара, от этих страшных мыслей. Как раз сейчас Женни особенно хороша, мадам Сюзанна творит чудеса, но мадам Сюзанна, это, так сказать, лишь вспомогательное средство… У Женни железный характер, огромная сила воли… Но вообще не знаю, что и думать о ней, - с одной стороны, такая сила, а с другой…
С ума сходить из-за пропавшего письма! В один прекрасный день я застала ее посреди спальни, где все было перевернуто вверх дном. Мебель не на своем месте, ящики старинного секретера, в котором Женни хранила свои бумаги, выдвинуты или совсем вынуты. Растрепанная Раймонда заглядывала под кушетку:
- Ведь это не впервые, Женни. Просто ты не умеешь искать…
- А раз ты умеешь, то почему до сих пор не нашла!
И она опрокинула целый ящик с письмами… Тихие зеленые воды комнаты грозно всколыхнулись: у Женни пропало письмо.
- Не теряла я его, оно само исчезло! За всю жизнь мне понадобилось одно-единственное письмо, и то как сквозь землю провалилось!
- Да что это за письмо?
- Не твое дело! Достаточно тебе знать, что оно в конверте, голубом конверте с французской маркой, - адрес написан крупным почерком…
Я не собиралась искать, меня ждал Рауль Леже, он обещал повести меня к одному своему приятелю, который уезжал на Острова: я хотела послать с ним весточку и подарки детям.
- Конечно, свидание с Раулем для тебя важнее письма, от которого зависит вся моя жизнь!
- Ты же не говорила, что от него зависит твоя жизнь!
Вращающаяся этажерка с книгами стремительно завертелась под рукой Женни.