Фолкнер Уильям Катберт - Когда я умирала стр 11.

КЕШ

- Равновесия не будет. Если не хотите, чтобы перевешивался на ходу и в езде, нам надо…

- Поднимай. Поднимай, черт бы тебя взял.

- Говорят тебе, на ходу и в езде перевешиваться будет, если…

- Поднимай! Поднимай, бестолочь, душу твою в пекло!

Равновесия не будет. Если не хотят, чтобы на ходу и в езде перевешивался, им надо…

ДАРЛ

Наклоняется над ним вместе с нами, две руки из восьми. Кровь приливает волнами к его лицу, а между волнами оно зеленоватое - ровная, сплошная, светлая зелень коровьей жвачки; лицо задыхающегося, яростный оскал.

- Поднимай! - говорит он. - Поднимай, бестолочь, душу твою дьявол.

Натужился и вдруг вскидывает свой конец; мы едва успеваем за его рывком - подхватываем гроб, чтобы не перевернулся. Первое мгновение он сопротивляется, будто живой - будто ее тонкое, как лучина, тело внутри, даже мертвое, яростно противится из стыда - примерно так она стеснялась бы раздеться, показать грязное белье. Потом отрывается и взлетает на наших руках, словно истощенное тело придало доскам летучесть или же она, поняв, что одежду сейчас сорвут, бросается за ней вдогонку, и в этой крутой перемене чудится насмешка над первоначальной потребностью и желанием. Лицо у Джула становится совсем зеленым, и я слышу зубы в его дыхании.

Мы несем его по прихожей, неуклюже и громко шаркая ногами по полу, и выносим в дверь.

- Постойте-ка минутку, - говорит папа и отпускает. Он поворачивается, чтобы захлопнуть и запереть дверь, но Джул ждать не хочет.

- Пошли, - говорит он задыхающимся голосом. - Пошли.

Мы осторожно спускаемся с ним по ступенькам. Боимся даже чуть-чуть наклонить его, словно это - невиданная драгоценность, несем, отвернув лица, дышим сквозь зубы, чтобы не дышать носом. Движемся по тропинке, к склону.

- Все-таки подождите, - говорит Кеш. - Говорю, равновесия нет. На холме понадобится еще один человек.

- Ну и отпусти, - говорит Джул. Он не останавливается.

Кеш не поспевает за ним, он ковыляет и шумно дышит; потом отстал, и Джул один несет передний конец, и на склоне гроб тоже наклоняется, начинает убегать от меня, скользит вниз по воздуху, как сани по невидимому снегу, плавно описывая воздух, в котором еще запечатлено его содержание.

- Джул, подожди, - говорю я.

Но он не хочет ждать. Он почти бежит, а Кеш остался сзади. Мне кажется, что мой конец ничего не весит, плывет как соломинка на буйной волне Джулова отчаяния. Я уже не прикасаюсь к нему, когда Джул поворачивается и, остановившись, на заносе, с ходу досылает гроб в повозку, а потом оборачивает ко мне лицо, искаженное яростью и отчаянием.

- Черт бы тебя взял. Черт бы тебя взял.

ВАРДАМАН

Мы едем в город. Его не продадут, сказала Дюи Дэлл, потому что он Деда Мороза и Дед Мороз забрал его до Рождества. Тогда он опять будет за стеклом, блестеть и ждать.

Папа и Кеш спускаются по склону, а Джул идет в хлев.

- Джул, - папа говорит. Джул не остановился. - Ты куда идешь? - папа спрашивает. А Джул не остановился. - Оставь коня здесь, - говорит папа. Джул остановился и смотрит на папу. Глаза у Джула светлые. - Оставь коня здесь, - говорит папа. - Мы все поедем с мамой на повозке, как она хотела.

А моя мама - рыба. Вернон видел. Он был тут.

- У Джула мать - лошадь, - сказал Дарл.

- Тогда моя может быть рыбой, правда, Дарл? - сказал я.

Джул - мой брат.

- Тогда и моя должна быть лошадью, - сказал я.

- Почему? - спросил Дарл. - Если твой папа - папа, почему твоя мама должна быть лошадью - потому что у Джула мама - лошадь?

- А почему должна? - спросил я. - Почему, Дарл?

Дарл - мой брат.

- Дарл, а твоя мама кто? - спросил я.

- У меня ее нет, - сказал Дарл. - Потому что, если у меня была, то она была. А если была, значит, ее нет. Нет?

- Нет, - сказал я.

- Значит, меня нет, - сказал Дарл. - А это я?

- Ты.

Я это я. Дарл - мой брат.

- Ведь ты это ты, Дарл.

- Я знаю, - сказал Дарл. - Поэтому меня и нет, что я для тебя - ты. И для них - ты.

Кеш несет свой ящик с инструментами. Папа смотрит на него.

- На обратной дороге зайду к Таллу, - говорит Кеш. - Там надо крышу на амбаре.

- Это неуважение, - папа говорит. - Это издевательство над ней и надо мной.

- Хочешь, чтобы я доехал досюда, а потом пешком тащил их к Таллу? - спрашивает Дарл.

Папа смотрит на Дарла, жует ртом. Теперь папа бреется каждый день, потому что моя мама - рыба.

- Это неправильно, - говорит папа.

У Дюи Дэлл в руке сверток. И корзинка с нашим обедом.

- Это что? - спрашивает папа.

- Пироги взяла у Коры, - говорит Дюи Дэлл и влезает на повозку. - Просила в город отвезти.

- Это неправильно, - говорит папа. - Это неуважение к покойной.

Он будет там. Она говорит, он будет там на Рождество, блестеть на рельсах. Говорит, его не продадут городским ребятам.

ДАРЛ

Он идет к хлеву, входит на участок, спина деревянная.

Дюи Дэлл несет корзинку через руку, в другой руке что-то квадратное, завернутое в газету. Лицо у нее спокойное и угрюмое, в глазах настороженная мысль; в них я вижу спину Пибоди, как две круглые горошины в двух наперстках: может быть, в спине Пибоди - два таких червячка, которые упорно и тайком проедаются сквозь тебя и вылезают с другой стороны, и ты вдруг пробуждаешься от сна или бодрствования с ошарашенным, озадаченным лицом. Она ставит корзину в повозку и влезает сама; нога длинно заголилась под натянувшимся платьем: этот рычаг, который переворачивает мир; эта половинка циркуля, которым меряется длина и ширина жизни. Она садится на сиденье рядом с Вардаманом и кладет на колени сверток.

Вот он входит в хлев. Он не оглянулся.

- Это неправильно, - говорит папа. - Такую малость мог бы ради нее сделать.

- Поехали, - говорит Кеш. - Хочет, пускай остается. Ничего с ним здесь не сделается. А может, к Таллу пойдет, там поживет.

- Он нас нагонит, - говорю я. - Срежет напрямик и встретит нас у Талловой дороги.

- Он бы на коне своем еще поехал. - говорит папа, - если б я не запретил. Пятнистая зверюга, дикая, хуже рыси. Издевательство над ней и надо мной.

Повозка тронулась; запрыгали уши мулов. Позади, в вышине над домом, неподвижные, реют кругами, потом уменьшаются и пропадают.

АНС

Я сказал ему, чтобы уважал покойную мать и не брал коня: неправильно это, форсить на цирковом звере, шут бы его взял, - она ведь хочет, чтобы все мы, кто из ее плоти и крови вышел, были с ней в повозке; и вот, не успели мы Таллову дорогу проехать, Дарл начинает смеяться. Сидит на скамейке с Кешем, покойная мать в гробу лежит у него в ногах, а он смеется. Не знаю, сколько раз я ему говорил, что из-за таких вот выходок люди о нем и судачат. Тебе, говорю, может, наплевать, и сыновья у меня, может, выросли, черт знает какие, но мне не все равно, что говорят про мою плоть и кровь, а когда ты такое выкидываешь и люди про тебя судачат, это твою мать роняет - не меня, говорю: я мужчина, мне не страшно; это на женскую половину падает, на твою мать и сестру, ты об них подумай - и нате вам, оглянулся назад, а он сидит и смеется.

- Я не жду, что ты ко мне поимеешь уважение, - говорю ему. - Но у тебя же мать в гробу не остыла.

- Вон, - и головой показывает на поперечную дорогу. Лошадь еще далековато, идет к нам ходко, и кто на ней, мне говорить не надо. Я оглянулся на Дарла, а он сидит и смеется.

- Я старался, - говорю. - Старался сделать так, как она хотела. Господь отпустит мне и простит поведение тех, кого послал мне.

Она лежит в ногах у Дарла, а он сидит на скамье и смеется.

ДАРЛ

Он едет по дорожке быстро, но мы уже в трехстах ярдах от перекрестка, когда он сворачивает на главную дорогу. Из-под мелькающих копыт летит грязь; он сидит в седле легко и прямо, и теперь чуть придерживает коня; конь семенит по грязи.

Талл у себя на участке. Смотрит на нас, поднимает руку. Едем, повозка скрипит, грязь шепчется с колесами. Вернон продолжает стоять. Он провожает глазами Джула; конь бежит словно играючи, высоко поднимая колени, в трехстах ярдах от нас. Мы едем; движемся как во сне, в дурмане, будто не перемещаясь, и кажется, что время, а не пространство сокращается между им и нами.

Она поворачивает под прямыми углами, колеи с прошлого воскресения уже затянулись: гладкий красный язык лавы, извиваясь, уходит в сосны; белая доска с линялой надписью: "Церковь Новой Надежды, 3 мили". Она наезжает, как неподвижная ладонь над мертвым океаном; за ней дорога - как спица колеса, у которого обод - Адди Бандрен. Тянется навстречу, пустая, без следов, и белая доска отворачивает свое линялое и бесстрастное извещение. Кеш спокойно смотрит на дорогу и поворачивает голову вслед доске, как сова; лицо у него сосредоточенное. Горбатый папа смотрит прямо вперед. Дюи Дэлл тоже глядит на дорогу, потом оборачивается ко мне, в настороженных глазах тлеет отказ, а не вопрос, как у Кеша. Доска позади; дорога без следов тянется. Потом Дюи Дэлл отворачивает лицо. Скрипит повозка.

Кеш плюет через колесо.

- Дня через два запахнет, - говорит он.

- Это ты Джулу скажи, - говорю я.

Теперь он остановился, выпрямившись сидит на коне у перекрестка, наблюдает за нами, неподвижный, как указатель, поднявший навстречу ему свою надпись.

- Для долгой дороги он плохо уравновешен, - говорит Кеш.

- И это ему скажи, - говорю я. Повозка скрипит дальше.