- Да сперва-то немцы не разрешали… А после Кучум не давал. Мужики не раз пробовали - куды там! Пес, того гляди, вязы порвет. Так и отступились. А однажды сам в деревню прибежал. За помощью. Вот, ей-богу! Коли не верите, людей спросите. Бегает по деревне среди бела дня от избы к избе, воет, скулит. Вышли люди, а он их в поле ведет к березе той… Собрались человек десять, пошли поглядеть. Подходят, а на покойнике-то вороны сидят. Кучум кидается, лает, а достать птиц не может. А те - хоть бы что: сидят и клюют Тихоново тело. Постояли люди и обратно пошли, потому как ничем тут не поможешь, так Кучум за ними следом до самой деревни на животе полз! Просил, чтоб вернулись. Такая собака верная!
- Где сейчас тело? - спросил Колесников. - Неужто висит?
- Люди сказывали, сорвалось. То ли веревка попрела, то ли позвонки не выдержали. Теперь не видать.
Береза смерти осталась далеко позади. Вершина ее, и без того чуть заметная, растаяла в тумане. Давно умолк верный Кучум, а люди все шли, погруженные в молчание. Наконец старик остановился. Пятьдесят человек столпились вокруг него, ожидая, что скажет.
- Дальше вдвоем идти надо. Лесу нет, через поле все на виду. На рассвете-то оно опасно…
Колесников обернулся.
- Митрохин и вы двое, новенькие, со мной. Остальные ждут здесь. Леонтьев, остаешься за меня. Если все тихо - пришлем связного. Вот этого. Как тебя звать, солдат?
- Асан меня звать, - ответил Мурзаев.
- Добро. Веди нас, старик!
Скоро поле пошло под уклон. Глубокий овраг преградил путь. На другой его стороне лаяли собаки, перекликались часовые.
- Пришли, - сказал Игнат Матвеевич, - это и есть Березовское. Днем его отсюда как на ладони видать…
Цепляясь за кусты, начали спускаться. Неожиданно из-под ноги Мурзаева вырвался камень и понесся вниз, увлекая другие. Все пятеро замерли на месте, приникли к земле. Но часовой услышал.
- Стой, кто тута?!
Митрохин тронул лейтенанта за рукав, шепнул:
- Засыпались, командир. Когти рвать или как?..
А часовой ближе. Шелестит под ногами сухой пырей.
- Стой, говорю! Стрелять буду!
- Русский! - ахнул Митрохин. - Полицай! Ах ты, паскуда!
Еще минута, и весь гарнизон будет на ногах… Но раньше поднялся с земли Игнат Матвеевич.
- Семен, ты, что ли? - голос у старика скрипучий, незнакомый, дрожащий. Поднявшись, подошел к полицаю вплотную. - Ты чего это, негодник! В полицию записался?
- Записали, дедусь… - парень успокоенно закинул винтовку за спину. - А ты чего по ночам шастаешь?
- Внученька, Сёма, заболела, в горячке лежит. С вечера-то вроде ничего, а к утру совсем плохо изделалось. Фершал-то в деревне?
- Уехамши. С господином гауптманом.
- Ах ты, беда какая! - всплеснул руками старик. - Куды ж это оне ночью-то?
- Тебе етого знать не полагается.
- Да я к тому, Сёмушка, что ежели далеко уехали, так скоро не воротятся, а коли недалече, так я бы и обождал…
Семен подумал.
- Не дождешься. Ступай в Бельцы к знахарке, это дело вернее. Наши-то в Мурашове гуляют. Престол там ноне…
Неслышная тень поднялась за спиной Семена. Увидев ее, старик задрожал телом, подался вперед и даже схватил полицая за рукав.
- Слышь-ко, Сём…
Но полицай отпрянул от старика и угрожающе поднял винтовку.
- Уйди от греха, дедусь!
И вдруг ахнул, раскинул руки и повалился к ногам Игната Матвеевича.
Будто в тумане смотрел старик, как берут из рук убитого винтовку, снимают ремень с подсумком, телогрейку, сапоги… Господи, да что же это?! Зачем?! Он закрыл лицо руками.
- Ты чего это, папаша? - спросил Колесников. - Уж не жалеешь ли полицая?
- Пошто убили? - сердито спросил Игнат Матвеевич. - Чего он вам сделал?
- Он предатель, дедушка! - сказал Мурзаев. - Предателей убивать нада.
- Глупый он! Сёмка-то. Молодой еще. И ты глупый! Отняли бы винтовку, поговорили как след, пристыдили б…
- Ну хватит! - сказал Колесников. - Развел антимонию! Что он тебе, родственник?
- Племянник он мне…
Колесников присвистнул от изумления.
- Ни хрена себе ситуация! Ну и как же теперь?
- А никак. Дальше без меня пойдете. Не нужен я вам. Березовское - вот оно.
- Ладно. Укажи, где немцы стоят.
- Чего указывать? Почитай, в кажной избе. Начальник ихний в том самом доме, что Тихон спалить хотел. Тама его и пымаете, коли надо. А меня отпустите с богом. Не помощник я вам…
- Ну что ж, и на том спасибо. А за полицая на нас зла не держи. Сердце огнем горит! Племянник, говоришь? Да будь он хоть сын твой - все равно бы прихлопнули! Под самый корень будем рубить эту заразу! Мурзай, беги к Леонтьеву! Пусть ведет людей!
Старик вытер ладонью глаза.
- Бог вам судья, делайте как знаете.
Колесников сказал на всякий случай:
- Насчет Зинки - гляди! Если что случится…
Игнат Матвеевич не понял, ответил по-доброму:
- Не бойсь, угляжу. Не впервой.
Лейтенант прикусил язык, сказал как можно мягче:
- Да уж постарайся… Девка она, конечно, шалая, но добрая. Встанет на ноги, тебе помощницей будет, покуда мы тут… Пока не вернемся за ней.
- Прощевайте, - сказал старик.
Подошел Леонтьев с людьми. Геннадий разъяснил обстановку.
- Нападать прямо на штаб бессмысленно. Немцы, расквартированные по домам, стрельбу услышат, прибегут, и нам каюк, не прорваться. Обойти Березовское невозможно. Кругом топь. Есть только одна дорога: через мост, а это значит, через всю деревню. Полтораста человек с автоматами - для нас не шутка. Пулеметы, видно, имеются…
- Что предлагаешь? - спросил Леонтьев.
- Предлагаю вырезать гадов к чертовой матери! - лейтенант обвел взглядом притихших бойцов. - Всех, конечно, не ликвидируем. Одно неверное движение, крик - и мы обнаружены. Это случится наверняка, а пока не случилось, какая-то часть будет нами уничтожена. - Все молчали. - Старик сказал, что где-то престольный праздник. Значит, и тут гуляют. Ситуация подходящая.
- Все так, - сказал Леонтьев, - только ведь это не из винтовки палить. Для такого дела навык нужен…
- Никто не родился убийцей! - взорвался Колесников. - Я сам дома курице рубил голову, отворотись…
- Я говорю: навык нужен! - Настойчиво повторил Леонтьев. - И потом сперва разведать надо. Без шума… Ты дай мне кого-нибудь.
- Ну нет! - отрезал Колесников. - Сам пойду. Митрохин! Мурзаев!
Однако вместо двоих к нему подошли трое. Рядом с Мурзаевым стоял Лузгин.
- Пускай идет, - сказал Леонтьев, - дружба - дело святое.
Перейдя овраг, Колесников поднялся по крутому склону к огородам. Здесь он остановил Митрохина, а сам с двумя остальными подошел к ближайшей избе и поднялся на крыльцо. Неожиданно за его спиной залаяла собачонка. Этого Геннадий не предвидел. Обычно немцы уничтожали всех собак в деревне, особенно вот таких, маленьких пустолаек. Но отступать было поздно. Громко топая сапогами, он сердито крикнул на собаку и кулаком постучал в дверь.
Женский голос спросил:
- Кто там?
- Господина унтера - к господину начальнику! Срочно!
- Батюшки! - изумленно воскликнула женщина. - Да нету у меня никого!
У Колесникова моментально вспотела спина.
- Это как же нету? А мне сказали, будто он к тебе пошел!
- И кто ж это набрехал? И как же людям не совестно?
- Ладно, - сказал Геннадий, - знаем мы вас! Все монахинь из себя корчите… Вот я сейчас гляну, какая ты есть монахиня. А ну, открывай живо, не то дверь высажу!
Затаив дыхание, все трое слушали, как возилась в сенях, причитала испуганная женщина. В последний момент она заколебалась, спросила с тревогой:
- Ты, что ли, Петр Лукич?
Дверь приоткрылась, Колесников рванул ее на себя, одним прыжком миновал порог. Еще не понимая, что произошло, женщина отступила назад в темноту, и Геннадий, боясь ее потерять, шагнул за ней. Она вскрикнула, но лейтенант успел зажать ей рот ладонью:
- Успокойся, гражданка. Я не разбойник. Просто заблудился в лесу. Ничего плохого тебе не сделаю.
Женщина продолжала биться у него в руках, словно пойманная птица, даже расцарапала Колесникову лицо, но крикнуть так и не смогла. Постепенно она стала уставать. Движения ее слабели. К тому же незнакомец не делал ей ничего плохого. Он только не давал кричать. Когда ей удалось освободить лицо, она спросила возмущенно:
- Чего тебе, ирод окаянный?
И тогда Геннадий сказал то единственное, что могло успокоить женщину больше всего:
- Хлеба! Хлеба кусок! Из окружения я…
Женщина ахнула.
- А обниматься лез! Голодный, а обниматься лезет!
Впрочем, она прошла на кухню, вздула огонь в еще не остывшей печи, сунула туда несколько лучинок, укрепила их на шестке. Стало светлее. Затем она достала чугунок щей, от каравая отрезала ломоть и стала возле печи, спрятав под фартук не по-женски большие руки. Геннадий взял ложку, но есть не стал, медлил. Хозяйка поняла это по-своему. Молча достала из горки старинный граненый штоф, стакан, наполнила его мутноватой жидкостью и снова отошла к печке.
- Ждала кого? - спросил Колесников.
- Пей, коли дают, да уматывай поскорей! - посоветовала она.
- Немцев много?
- Хватает.
- Стоят где?
- По-разному стоят. Которые у хозяев, а которые в школе. Казарма у них тама.
- И в вашем крыле есть?
- Есть и в нашем. Четверо у Зеленковской стоят, пятеро у Беловых, а староста у старика Дубова.
- Где это?