- Тогда скажи мне свою.
Пулеметчик усмехнулся.
- Я заговоренный. Меня простая пуля не возьмет, - Помолчав, он сказал: - Вообще-то, ежели разобраться, так с пулемета его сбить проще простого. Кабы мне немец глаз не вышиб, я бы и сам его шпокнул.
- Конечно, - сказал Петер и, сняв фуражку, долго вытирал ее пахучим дном свое мокрое от пота лицо.
Небо между тем понемногу заволакивалось тучами. О новом налете авиации можно было не думать, но зато вскоре пошел неприятный мелкий дождик. Вначале он был робким, нерешительным, но постепенно становился сильнее. У Петера не было карты, и он не знал, сколько километров до ближайшей деревни, но приказал двигаться.
Уже подав команду, он вдруг вспомнил об убитом первогодке. Остановив колонну, приказал поднять убитого и отнести на самый верх ближайшего холма.
- Здесь похороним. Чтобы издали было видно.
Стоя наверху, услышал чей-то испуганный крик:
- Немцы!
По дороге из леса двигались автомашины. Впереди ехал средний танк с включенными фарами. Около Петера в это время были пулеметчик и его второй номер. А у подножия холма те, кто не успел взобраться наверх, услыхав панический вопль "немцы!", уже поворачивали обратно, готовились уходить. И то, что немцы ехали, пренебрегая элементарными правилами маскировки, и то, что его бойцы собирались уходить без боя, привело Петера в ярость.
- Стой! Назад! - закричал он, выхватывая пистолет, в котором не было ни единого патрона.
Они едва успели залечь у обочины, когда из-за деревьев показался танк. Пропустив его, Кампа вскочил и метнул связку гранат под колеса идущей за ним машины. Лобов и его взвод атаковали две другие. Из горящих грузовиков выскакивали немцы и попадали под огонь пулемета и саперов. Успевший уйти довольно далеко танк развернулся и ударил из пушки по кустам, совсем не в ту сторону, где находились нападающие. По команде младшего лейтенанта бойцы пошли на немцев в штыковую атаку.
Через несколько минут все было кончено. На дороге осталось лежать более двух десятков трупов, на запад спешно уходил танк, провожаемый разрывами гранат. Петер, еще не вполне веря в победу, удивленно смотрел ему вслед. Подошел Лобов.
- Вот это панихида! - сказал он, вытирая рукавом пот и чью-то кровь. - Что с нахлебниками будем делать, младший лейтенант? С собой заберем или… как?
- Доставим, куда положено, - ответил Кампа.
Над вершиной холма взвилась зеленая ракета. Это Григорий подавал условный сигнал. Бойцы построились.
У могилы Неизвестного солдата они остановились, сняли каски. На большой, вертикально поставленной плите известняка Григорий штыком нацарапал два слова: "МЫ ВЕРНЕМСЯ!" Это был один из немногих памятников первых дней войны. Стоял он на высоком бугре у самой дороги, по которой совсем недавно отступали измотанные в непрерывных боях наши подразделения и вот-вот должны были пройти немецкие передовые части.
Кампа оглянулся. Бойцы стояли плечо к плечу, сосредоточенно глядя на каменную плиту. Сегодня они победили- многие впервые - и вместе с ними победил тот, кто лежал здесь, под грудой камней. Молчание это было похоже на клятву, на обещание живых живому.
И они действительно ушли с холма, когда захотели. Они одни были настоящими хозяевами этой земли.
ЖИЛИ-БЫЛИ КОРОЛЬ С КОРОЛЕВОЙ…
(Рассказ)
1
Почему именно эту избу отвели под медпункт, Лидия Федоровна не знала. Это произошло без нее, пока она ездила в медсанбат "выбивать" медикаменты и перевязочный материал, которого здесь всегда расходовалось больше нормы.
Издали домишко выглядел совсем плохо: кривобокий, с развалившейся трубой и подслеповатыми оконцами. Однако искать другое помещение было некогда, и Лидия Федоровна согласилась.
В огороде трое бойцов копали котлован под землянку. Руководил ими солдат, по фамилии Галкин. Сейчас все стояли без дела. Хозяйская дочь Варвара, широкоплечая и сильная, как грузчик, уперев руки в бока, стояла наверху, а Галкин - внизу, на полутораметровой глубине. Подняв глаза, он видел ее полный мясистый живот, большую грудь, бесстыдно открытые ноги. Вероятно от этого лицо Галкина было красным, будто ошпаренным…
- Уйди, девка, - говорил он глухим басом, стараясь не смотреть наверх.
- Не уйду, - отвечала Варвара, - ишь, чего надумал! Другого места, окромя нашего огорода тебе нет! Сколь трудов положили, а он - на-ко! Да ты на землицу-то глянь, на землицу! Как пух! Одного навозу летошный год убухали возов десять!
- Никуда он не денется! - ворчал Галкин, косясь на выкинутый из котлована бесплодный серовато-желтый песок. Котлован у Галкина почти закончен. Осталось совсем немного, и можно возводить накат. Еще мечтал солдат поставить в землянке небольшую печурку. Трудно спасаться от холода в окопе. Иной раз так намерзнешься- зуб на зуб не попадает. А печурку ему обещали сделать славную. И всего только за десять пачек махорки.
- Никуда не денется твой навоз! Ясно? - кричит Галкин. - Вон он лежит под песком! Уйдем - котлован закидаешь и сей себе на здоровье чего хочешь!
- То-то и есть, что под песком! - сердится Варвара, - сразу видно, что ты в крестьянстве ни уха ни рыла не понимаешь!
- Это я - ни уха ни рыла?! - возмущается Галкин. - Да я до войны бригадиром был! Лучшая бригада в районе! Вот же нарочно не уйду с твоего огорода за такое оскорбление! Мне здесь больше нравится! Вот тебе и "ни уха ни рыла"!
- Оставь их, Николай Иванович! - сказала Лидия Федоровна. - Тебе ведь, и в самом деле, все равно где копать.
Она поднялась на крыльцо, старательно вытерла сапоги о край ступеньки, толкнула дверь.
Слышала, как Галкин сказал Варваре:
- Уж разве из уважения к товарищу доктору! А то бы ни за что!.. Ставь пол-литра, девка!
Бросив вещмешок в угол, Воронцова устало села на лавку, осмотрелась. С десяток раненых на первый случай, конечно, поместится. Нужно только сделать генеральную уборку: вымыть стены, потолки, пол.
На печке в темноте идет какая-то возня, кто-то кого-то толкает, и от этого ситцевая занавеска колышется и вот-вот упадет. Сквозь ее многочисленные дыры на доктора смотрят любопытные детские глазенки. Она подошла, отдернула занавеску. На печке притихли, насторожились, поползли в темноту. Воронцова поймала маленькую босую ногу, потянула к себе.
Глаза у девочки не испуганные. Скорее задорные. Поняла, что с ней играют. Села на край печи, аккуратно расправила платьице.
- Мама где?
- По картошку ушла с Мишей, - ответила девочка. - А ты Варьки не бойся! Только под ногами у нее не путайся. Как закричит или ругаться начнет - лезь сюда к нам на печку!
- Хорошо, - сказала Воронцова. - Как тебя зовут?
- Меня - Фрося. А вот его - Петькой. Он у нас еще маленький. Ему четырех нет. Мы из Старой Руссы от немца убегли. Наш папа комиссар. Мамка говорит, нас бы за это всех изнистожили.
- Значит, здесь не одна семья?
- Не одна. Еще Грошевы. Они - хозяева. А мы - Савушкины. А ты, тетенька, у нас жить будешь, да? И раненых привезешь, да? А можно мы их водой поить будем? У нас с Петькой своя чашка есть! Бо-ольшая пребольшая!
- Не знаю, не знаю, ребята. Скорей всего, надо мне другую избу искать…
Другой ей так и не дали. В наполовину сожженной деревне их оставалось шесть - темных, покосившихся от времени, с провалившимися крышами и широкими русскими печами. На них грелись после караула, отогревали капризную рацию радисты, сушили одежду разведчики после возвращения из поиска. На них же бредили тифозные и о них мечтали солдаты, замерзая в траншеях на холодном осеннем ветру…
Стемнело, когда Воронцова после бесполезных хлопот, усталая, возвращалась к Грошевым. При тусклом свете потухающего дня, заметила в углу худенькую женщину.
- Кто это?
Хозяйка, бабка Ксения, с готовностью откинулась:
- Жиличка наша, беженка. Настей звать. Настенка, а Настён! Подь сюды! Тебя тут доктор спрашивает! - и - шепотом: - Как приехала со своим выводком в августе, так и живет, и уходить не собирается. Ты уж, будь ласка, поговори с ней! Пристращай ее, коли что. Она боязливая!
Настя робко подошла, поздоровалась. Это была совсем еще молодая женщина с белокурыми жиденькими волосами, аккуратно заправленными под платок. Лицо у Насти не старое. Мелких морщин почти нет, зато крупные залегли глубоко: поперек лба две, две - на переносье и две у рта - скорбные, старушечьи.
Стояла, смотрела в пол, мяла пальцами старую, застиранную косынку.
- Куды ж нам теперь? Дети у меня…
Лидия Федоровна спохватилась, взяла ее за руку.
- Что вы, что вы! Конечно, поместимся! Да и нам помощница нужна. Одним санитарам не справиться.
Старуха не слышала разговора. Подошла, затрясла в воздухе длинным узловатым пальцем:
- Говорили: уходи подобру-поздорову - не слушала! Тогда лето было. И в овине жить можно!
Воронцова обняла беженку, увела за печку.
- Здесь и живете?
- Здесь и живем. Младшие на печке. Когда свободно… Я - на лавке, Миша - на полу. Да вы садитесь, а то, право, неудобно как-то… Может, уж нам уйти?
- Живите. А правда, что вы Грошевым родственники?
- Дальние.
Поздно вечером пришла румяная, веселая Варвара. Обломком гребня долго расчесывала густые сбившиеся волосы.
- Сегодня опять вчерашний лейтенант приставал с глупостями. - Отодвинула в сторону зеркальце, разглядывала себя со спины, - и чего надо - не пойму!
Старуха загремела чем-то в своем углу, с сердцем отбросила в сторону попавшийся под руку ухват.
- Сама виновата! Не пяль глаза на каждого, бесстыдница! Есть один, и остепенись! Какого тебе еще надо?!