В первые секунды Кампа решил, что это относится не к нему, но, заметив, как дружно отхлынули все, кто шел рядом, понял, что случайно попал на глаза кому-то из начальства. Он был еще очень молод и не привык к проборциям "ни за что", и когда генерал в запальчивости назвал его трусом, щеки молодого человека побледнели, глаза сузились.
- Насчет ума - не знаю, товарищ генерал, - произнес он, - может, и не больно умен. Не мне судить… А что касается трусости - извините! Вы меня в бою не видели, и поэтому прошу вас…
Петер поднял глаза и замолчал. Перед ним в форме генерала стоял пожилой и очень уставший человек. "Наверное, ему далеко за пятьдесят, - вдруг подумал Петер. - Ах, как неудобно, что я погорячился!"
Идущие по дороге солдаты, заметив генерала, поправляли шинели, подтягивались.
- Мальчишка! - сказал громко генерал. - Молоко на губах не обсохло, а туда же: дерзить! Подчиненных распустил! Не рота, а толпа!
Впрочем, теперь в его голосе не было прежней неприязни. Гордый и, наверное, в самом деле, храбрый младший лейтенант ему понравился…
- Извините, - сказал Кампа, - но здесь нет моих подчиненных. Они погибли…
- Все равно, - сказал генерал, - постройте всех.
Петер подал команду. Бойцы заторопились, загремели котелками и оружием, толкаясь, выстроились вдоль обочины. Пока они строились, подошло еще несколько одиночек и небольших групп. Их тоже поставили в строй.
- Разрешите продолжать движение? - спросил Кампа, но генерал медлил. Лицо его подобрело. Вот он подошел совсем близко.
- Так вы латыш? - спросил он. - Я узнал это по вашему акценту. А я - литовец. Из Шяуляя. Желаю вам… скорейшего возвращения на родную землю! Прощайте!
- До свидания, - сказал по-литовски Кампа.
Глава третья
Машина генерала давно уже скрылась из глаз, а построенные им люди все еще продолжали старательно держать равнение, и Петер время от времени покрикивал:
- Взять ногу! Задние, подтянись!
Постепенно рытвины, ухабы, воронки сделали свое дело: поломался строй, колонна разбилась надвое. Одна половина шла по левой стороне дороги, другая - по правой. Сначала бойцы шли по двое, потом растянулись гуськом. Разговаривали, курили, не дожидаясь разрешения, отходили по нужде и догоняли своих бегом по луговой траве. Сейчас они явно воспряли духом. Теперь у них было свое подразделение, свой командир. Молодой, правда, но все же командир…
Кампа шагал впереди правой половины колонны. За ним след в след шел невысокого роста первогодок. При встрече с генералом затянулся ремнем - едва дышит, воротник у гимнастерки узок, не сходится. Ногти поломал, а застегнул!
Когда остановились передохнуть, достал расшитый цветочками кисет, доверчиво протянул Петеру.
- Закуривайте, товарищ младший лейтенант!
К кисету, не дожидаясь приглашения, потянулись десятки рук. Солдат радостно кивал, раздвигая завязки, чтобы удобнее было брать.
- Берите, берите, у меня еще есть!
Не обиделся, а засмеялся, когда кто-то, завертывая "козью ножку" толщиной с палец, заметил:
- Правду говорят: у дурака махорки - всем селом не перекурить.
У солдата было совсем плоское, веснушчатое лицо. Курносый нос задорно сидел между щек. Казалось, его втиснули туда с такой силой, что все, от переносицы до крыльев, вошло значительно глубже положенного и только самый конец его, розовый, облупленный, нахально торчал кверху, открывая широкие ноздри.
- Спрячь кисет, пригодится, - сказал Петер. Он хотел еще что-то добавить, но в это время над головами людей послышался шум мотора. Кто-то крикнул: "Воздух!", и тотчас все смешалось на дороге. Так мешаются люди на перроне вокзала во время прихода поезда. Встречающие и отъезжающие бегут впопыхах в разные стороны, натыкаясь друг на друга, а поезд пролетает мимо, равнодушно светя ярким глазом.
Когда все кинулись врассыпную, Кампа остался на месте. Он только присел на корточки и, подняв голову, смотрел в небо. Трое или четверо солдат, лежа в канаве, целились в самолет из винтовок. Тот самый первогодок, что угощал всех махоркой, растянулся совсем рядом, метрах в десяти. Он лежал на спине, раскинув ноги в синих, еще не успевших выцвесть обмотках, и целился в самолет из винтовки с примкнутым штыком.
Сделав круг, фашист приблизился. Вначале была видна только точка, но через несколько секунд у нее выросли тонкие изломанные крылья. Вместе с тем все нарастал и нарастал рев. Первыми не выдержали, открыли стрельбу лежавшие в канаве. Солдат в синих обмотках не стрелял, выжидая. И потому, что он не стрелял, Кампа вдруг поверил, что именно он, а не кто другой может попасть в самолет.
Он выстрелил в тот момент, когда, по мнению Петера, фашист был на самой короткой дистанции. У противоположного склона оврага он взмыл вверх почти вертикально, показав на миг черную спину.
- Вот, гад, промазал! - удивился первогодок. - Ну ничо, я ишшо разок попробую! - он улыбался, раскрывая до самых десен щербатый рот. И оттого, что солдат не злился, а улыбался, что хотел "ишшо разок" поиграть со смертью, тяжесть, давившая душу Петера, начала отходить, рассеиваться понемногу. Он ответил тоже улыбкой, но солдат ее уже не видел. Он устраивался поудобнее на своем жестком ложе, для чего, повозившись, выкинул камешек, попавший под спину, нашел удобный упор для ног.
- Ты из какого полка? - спросил Петер.
- Чо?
Вой мотора заглушал голос лейтенанта. Солдатик озабоченно приложил к уху ладонь: может, важное что? О пустяках в такой момент говорить не станут!
- Как твоя фамилия? - крикнул младший лейтенант. Солдат снова не расслышал. Кампа безнадежно махнул рукой, показав на самолет: давай! Солдат деловито кивнул, прицелился.
- В сопатку его, в сопатку! - крикнул Лобов. Метрах в тридцати разорвалась небольшая осколочная бомба, за ней другая, третья.
Кампа лежал, уткнувшись носом в землю, загораживая руками голову. Комья глины барабанили по спине, в уши набилась пыль. На минуту Петеру показалось, что он оглох.
Он вскочил первым, когда все еще лежали, и поискал глазами самолет. И очень удивился, увидев его невредимым. Тогда он повернулся к тому месту, где лежал стрелок. Взрывной волной солдата отбросило в сторону. Ноги в ботинках бестолково двигались, толкая землю каблуками.
Кампа присел к раненому, расстегнул шинель. Солдат был еще жив. Смертельная бледность быстро разливалась по его лицу. Он, как рыба, вытащенная из воды, жадно ловил ртом воздух. Глаза по-прежнему оставались открытыми, и слезы безмерной муки его, перелив через край, скатывались по грязным щекам. Сделав последний вздох, солдат вытянулся и замер.
Стоявшие кругом, как давеча Кампа, спрашивали друг у друга фамилию солдата или хотя бы имя, но никто ничего не знал толком.
- Сдается, будто Иваном его звали… - задумчиво проговорил одноглазый пулеметчик. - А может, и не Иваном. Разве всех упомнишь!
- Где упомнить! - согласились другие. - Здесь небось не с одной дивизии собрались. И танкисты есть, и пехота, и артиллеристы.
- Летчики тоже есть, - мрачно проговорил человек в авиационном шлеме и обыкновенной солдатской гимнастерке.
- Во-о-оз-ду-у-х!! - протяжный крик этот, повторенный многократно, снова вспугнул людей. Большинство побежало на прежние места, где укрывались раньше, наивно полагая: то, что спасло однажды, спасет и в другой раз… И только немногие залегли тут же, невдалеке. В руках у Петера оказалась винтовка убитого. Прицеливаясь, он подумал, что сейчас, наверное, за ним наблюдают так же, как он сам недавно наблюдал за солдатом в синих обмотках…
Самолет улетел, прострочив дорогу пулеметной очередью. Рядом с Петером лежал одноглазый пулеметчик.
Он был необыкновенно длинен, и лицо его чем-то напоминало лицо убитого: те же веснушки, тот же приплюснутый нос. Он молча смотрел, как младший лейтенант выбросил гильзу, дослал патрон в патронник и сделал бесполезный выстрел вслед самолету.
- В хвост что птице, что фрицу палить без пользы, - заметил он, - лучше прицел проверь. Сбился небось.
Кампа проверил. Прицел, и в самом деле, был сбит. Фашист приближался. Люди снова прижались к земле. Не тронулись с места лишь Петер, Лобов и одноглазый пулеметчик. Они продолжали наблюдать даже тогда, когда косой очередью рядом срезало куст боярышника.
- Может, с пулемета попробуешь? - спросил одноглазый. - Токо ты прицельно, товарищ младший лейтенант, а то патронов маловато.
"Ишшо разок попробую…" - вспомнилось Петеру. Нащупывая единственно уязвимую точку на брюхе самолета, Кампа на миг предельно ясно увидел пружинные амортизаторы на неубирающихся шасси, нижний, наглухо закрытый люк и швы в местах соединения дюралевых листов и плавно повел стволом вправо, думая о том, чтобы не упустить драгоценные пули в пустоту. Он нажал спуск секундой раньше, чем пулеметчик крикнул за его спиной:
- Ну! Давай же!
Петер не видел, что произошло с самолетом: выглянувшее из-за облаков солнце слепило глаза, но понял все по тому, что люди, лежавшие в канавах, поднялись и бежали к нему. Лобов тряс его за плечи и орал:
- Так его! Знай наших!
Одноглазый протягивал кисет с табаком, по привычке следя, чтобы к кисету не протянулись еще чьи-нибудь руки. Он был, пожалуй, самым старшим из собравшихся здесь. От всей его большой, нескладной фигуры веяло тем неистребимым спокойствием, которое, говорят, составляет основную черту русского характера.
- Теперь тебе медаль либо орден, - сказал он не то с одобрением, не то с завистью, усаживаясь на землю рядом с Петером. - Скажи хоть, как твоя фамилия!
- Кампа моя фамилия, - ответил Петер, - а тебе зачем?
- Да так. Убьют, как того первогодка, и фамилии никто не узнает…