Но после полудня что-то случилось там впереди и всё, что так стремилось на запад, вдруг снова повернуло на восток. Зуев выбежал на шоссе и пытался останавливать машины, просил взять раненых. Семь человек пристроили без особого труда, оставалось еще четверо, когда на шоссе началась паника. На дороге вдруг стали рваться снаряды: один, другой, третий… Всё побежало, понеслось сломя голову в сторону переправы.
…Машины налезают друг на друга и гудят, гудят, а дорогу загородила артиллерийская упряжка. Ездовые тоже не уступают друг другу и свирепо нахлестывают лошадей… Крик, шум, матерная брань… В довершение всего налетели "юнкерсы", а на них накинулись "ястребки", - над нашими головами завязался воздушный бой. В суматохе Зуев устроил еще двоих раненых и строго приказал мне:
- Беги на переправу и жди меня на том берегу!
- Никуда я не пойду.
- Я приказываю тебе, противная девчонка! Боец ты, или не боец?!
Я заревела благим матом:
- Что я, дезертир какой-нибудь, что ли?
Зуев выругался:
- Ну за что только меня бог наказал! Оставайся, черт с тобой! Марш в канаву! И не смей высовывать оттуда нос!
Потянулась на восток пехота, и он вступил в переговоры, но тут подвернулась подвода, груженная пустыми ящиками от снарядов. Ящики полетели на землю, раненых уложили на сено.
Ездовой почесал бороденку:
- Бумажку, доктор, давай, казенное добро-то… Как бы отвечать не пришлось.
Зуев закричал:
- Погоняй живее! За переправой разберемся.
Мы, взявшись за руки, понеслись к переправе - там столпотворение: пропускают только транспорты с ранеными, а наседают все.
Мы были уже на середине реки, когда бомба весом не менее тонны вдребезги разнесла большой понтон, а чертов наш мостик рассыпался сам и поплыл по течению.
Огромные мои сапоги тянули вниз, душила лямка санитарной сумки. Рядом плыл Зуев. Он поймал плаху от мостика и подтолкнул ко мне. Зенитки теперь молчали, и самолеты, обнаглев, висели над самой водой. "Фьють, фьють, фьють…" - посвистывали над нашими головами пули и вздымали сверкающие фонтанчики воды. Отплевываясь, я повернула голову налево: вся река кишела людьми, раненые лошади ржали тонко и жалобно…
Мы плыли к высокому берегу, с которого через Ловать била полковая батарея, а на нее пикировали сразу четыре "юнкерса"…
Выбрались благополучно, если не считать двух потерь: я выплыла в одном сапоге, да санитарная сумка пошла ко дну - Зуев перерезал лямку…
Мы немного обсушились и разыскали своих. Соколов до того обрадовался, что полез целоваться, и даже Кривун заулыбался:
- А я вас уже похоронил…
Иван Алексеевич, смеясь, сказал:
- Похоронить-то похоронил, а каши небось оставил?
Мы наелись и устроили концерт, Соколов играл на своей голосистой тальянке и пел частушки собственного сочинения:
Воевала у реки,
Потеряла сапоги…
Мне на это наплевать, -
Буду пятками сверкать.
Я подпевала и плясала в одном сапоге.
К нашему костру, заслышав гармонь, потянулись зрители. Они хохотали, показывая пальцами на мою босую ногу, советовали бросить в Ловать и второй сапог.
Иван Алексеевич, вытирая выступившие от смеха слезы, сказал:
- Чижик, довольно смешить порядочных людей! Иди посиди возле меня.
Но у меня бабушкин темперамент - не могу я сидеть, когда гармонь играет… Незнакомые танкисты вступили с нашим начальником в переговоры:
- Товарищ военврач, отдайте нам девочку, не место ей в пехоте…
Зуев ехидно спросил:
- А у вас место? На танке ее возить будете?
- Зачем на танке? Пусть живет при штабе бригады да поет на здоровье…
Соколов от возмущения перестал играть:
- Ишь какие умники! Сами себе заведите такого Чижика. Ты ведь не бросишь нас, Чижка?
- Ни в жизнь! Клянусь своим последним сапогом!
На другой день Соколов принес мне из склада вещевого снабжения новые сапоги и очень меня обрадовал - они были почти что по ноге.
- Как завернул я про Чижика трогательную историю, - сказал, улыбаясь, мой приятель, - так интендант чуть не прослезился… Там какой-то корреспондент был из дивизии, он обещал статью в газете написать…
Я всплеснула руками:
- Ну что ты наделал! Он напишет - рад не будешь!
Так и получилось. Дня через два Зуев, просматривая газеты, закричал:
- Внимание, братья-славяне! Тут нашего Чижика увековечили!
Статья называлась "Героический подвиг", и начиналась она так: "…Не надо искать героев, они тут же среди нас. У нее веселый характер и ласковые руки…" Тут Зуев прокомментировал:
- И характер скверный, и руки всегда грязные… Врут и не смеются!
Но это было еще ничего, а дальше шло такое, что сразило меня наповал: "…Она вынесла с поля боя двадцать раненых… Она и раненые на шоссе. Немцы приближаются. Бойцы советуют ей уходить, но она не покидает свой пост. Ее глаза горят отвагой беззаветного служения Родине. Чижик спасла всех раненых, сама через Ловать переправлялась вплавь под пулями и осколками бомб". И не было ни слова о Зуеве, и почти не было правды…
- Аминь! - сказал чтец и протянул мне газету: - Сохрани на память о славе.
Я закричала на весь лес:
- На фиг мне такая слава! Опозорили, нахалы, на всю дивизию!
Зуев погрозил мне пальцем:
- Чижик, не хулигань! А то я не посмотрю, что ты герой на данном этапе, да и всыплю по первое число…
Вот разыщу редакцию - плюну в глаза тому газетчику!
- Газетчик-то при чем? Ведь это Соколов рассказал ему о тебе. А вообще-то ты зря ревешь. Доля правды ведь есть. Нельзя же сказать, что ты струсила на шоссе или на Ловати.
Зуева поддержал Иван Алексеевич:
- Не стоит, девочка, плакать. Зачтем эту статью в счет твоих будущих подвигов.
Вскоре при очередном переезде мы столкнулись на дороге с полковником Карапетяном. Он весело закричал:
- Иди-ка, иди сюда, крестница! Ты, оказывается, у нас герой? А и какой молодец! Двадцать раненых! А и, замечательного ребенка я тебе, Иван Алексеевич, подарил, магарыч за тобой… - В голосе полковника, в глазах окружающих мне чудилась насмешка: "Двадцать раненых - такая пигалица? Ерунда…" Вот что наделал болтун Соколов!
Наша маленькая семья вдруг как-то сразу выросла. Под Старой Руссой к нам прибыли две девушки-врачи, недавно окончившие Ленинградский медицинский институт.
Военврач третьего ранга Григорьева.
Военврач Рычко.
Так они представились нашему начальнику. Иван Алексеевич вроде бы даже растерялся, покраснел, начал кланяться:
- Милости прошу, уважаемые коллеги! Обещаю богатую полевую практику.
С первого же дня мы, не сговариваясь, военврача Рычко стали попросту звать доктором Верой. Была она кудрявая, голубоглазая, с ямочкой на подбородке.
В день приезда врачих улыбающийся Кривун объявил, что у нас по такому случаю намечается генеральский ужин: картошка в мундире с селедкой. Все обрадовались - уж очень нам надоели пресные концентраты. Мы с доктором Верой, взявшись за руки, сплясали "Бульбу". Доктор Вера задорно пела:
Бульбу жарють, бульбу нарють,
Бульбу варють, бульбу ядуть…
Зато за ужином повар Гришенька Кривун подкладывал на бумажную тарелку веселой докторши самые крупные куски селедки, так что Соколов в конце концов не выдержал:
- Ишь ты, подхалим!
Доктор Вера засмеялась, а Зуев сказал мне на ухо:
- Она - свой парень…
И верно, молодая врачиха сразу пришлась нам ко двору, как будто бы ездила с нами на "Антилопе" с самого начала войны.
Соколов шутил:
- Ах, Чижка, ну что толку в моей красоте, когда нет образования! Она и не глядит в мою сторону…
Я смеялась до слез, представляя себе кривоногого курносого Соколова предметом увлечения бойкой докторши, Соколов притворно сердился:
- Закатилась, как дурочкина внучка! Вот и поговори с тобою по душам…
Прибыла кухня с поваром, появился начальник штаба с писарем, прислали коменданта, старшину, из числа легкораненых отбирали санитаров. Потом к нам откомандировали двух военных фельдшериц - подружек-ленинградок Зою Глазкову и Наташу Лазутину. Появился еще один ленинградец - санинструктор Леша Иванов. Леша оказался очень способным, и ему сразу разрешили работать за фельдшера. Ленинградец был застенчив, втайне сочинял стихи и постоянно мурлыкал новые песенки. Меня он звал не иначе, как "Чижик бесхвостенький", и показывал фотографию своей ленинградской невесты.
Потом появились сразу три медсестры из Старой Руссы: Муза, Кира и Маша. Капризная красивая Муза сразу же невзлюбила меня. Ей не понравилось - мое прозвище и привилегированное положение. Зло щуря глаза, она покрикивала на меня:
- Эй, санитарка!
Ну и отчитал же Зуев Музу… А мне сказал:
- Держись, Чижик, с достоинством, ведь ты у нас ветеран.
У черноглазой Маши Васильевой характер оказался для нас подходящим: она работала самозабвенно и никогда не жаловалась на усталость, а на коротких передышках так отплясывала "Семеновну", что у нас пятки горели.
В деревне Кропалево мы подобрали бойкую Катю - парикмахершу, и еще одну Машу - медсестру. Эта Маша была стрижена под бокс, носила, как и я, солдатские штаны и курила махорку. В отличие от Маши Васильевой ее стали звать Маша-мужичок.