Сафронов помог Галине Михайловне достать со дна коляски плащ-палатку и покрыться ею. Теперь появились новые, тугие, дребезжащие звуки. Это капельки ударялись о брезент и разлетались мелкими брызгами. Сафронов чувствовал их на своей спине. Они холодили кожу и расплывались по гимнастерке. Вначале прохлада была приятна, но вскоре рубашка прилипла к телу и влага раздражала кожу, как холодный размягший горчичник.
"Что-то затянулся наш короткий путь", - подумал Сафронов. И тут мотоцикл чихнул в последний раз и замолк намертво. И чего только ни проделывал Лыков-старший: и протирал части, и продувал трубки - мотор не заводился. Лыков-старший повернул к Сафронову мокрое лицо и произнес хрипловато:
- Оставайтесь здесь. Я иду за машиной.
Очень скоро шаги его по увлажненной дороге затихли и серая мгла поглотила комбата. Сафронов остался вдвоем с Галиной Михайловной.
- Чего вы мокнете? - оказала Галина Михайловна. - Идите под брезент.
Сафронов присел у коляски, и она накрыла его с головой плащ-палаткой.
Так они и сидели, слыша дыхание друг друга, не шевелясь и не разговаривая. Постукивали дождинки по брезенту. Тикали часы на руке Галины Михайловны. Рука лежала на плече Сафронова, придерживая полу плащ-палатки. От руки исходило тепло.
"Хорошо бы вот так сидеть и сидеть", - сквозь набегавшую дремоту думал Сафронов, на мгновение забыв о войне, о фронте, о своем стремлении на передовую.
Они, верно, оба задремали, потому что на какое-то время сознание провалилось и все звуки исчезли. Первым вскинул голову Сафронов. Его разбудили голоса. Он хотел осторожно снять со своего плеча руку Галины Михайловны, но она тоже проснулась и сама откинула брезент с головы.
Чуть-чуть рассвело. Развиднелось. Из серой мглы появлялись люди. Они проходили в десяти шагах от них и опять исчезали. Приглядевшись, Сафронов понял: идут раненые - поодиночке, парами, группами, опираясь на палки, доски, на плечи товарищей. Больше всего Сафронова удивило то, что раненые никак не реагировали на них, как будто появление машины с двумя офицерами здесь, на развилке дорог, в это дождливое раннее утро было обычным делом, как будто ничего особенного не было в том, что стоит заглохшая машина и в ней мужчина и женщина при офицерских погонах.
"Им сейчас не до нас, ни до чего, - рассудил Сафронов. - Для них сейчас главное - добраться до медпункта и получить помощь".
Вскоре приехал грузовик с Лыковым-старшим в кабине. Оказывается, они не доехали всего два километра до места назначения.
VII
Когда они накрылись одной плащ-палаткой и рука Галины Михайловны, придерживающая брезент, легла на плечо Сафронова, на нее нахлынуло щемяще-теплое чувство, от которого она не могла избавиться всю дорогу. И даже когда они приехали на место, вошли в палатку, где уже расположились остальные товарищи, чувство это не оставляло ее.
В одной двухмачтовой палатке находились все - врачи и сестры, женщины и мужчины. Шоферы еще возились с машинами. Санитары ставили палатки.
Привыкнув к полумраку, Сафронов заметил, что это никого не смущает. И мужчины и женщины держались довольно свободно. Капитан Дорда расхаживал в одних трусах. Стома сидела в бюстгальтере и подшивала подворотничок к гимнастерке.
Сафронов тоже разделся и втиснулся между Штукиным и Чернышевым на еловые ветки, прикрытые плотной байкой - подкладом палатки, который используется в зимнее время.
Галина Михайловна отправилась на женскую половину.
Она легла, подложила руки под голову и улыбнулась. И так и пролежала все два часа, отпущенные на отдых.
Галина Михайловна все думала о нем, о Сергее. Сегодня ночью она будто бы повидалась с ним - так ярко представилась ей их последняя встреча. Кругом шла война, двигались люди, стонали раненые, а они, взявшись за руки, сидели на кухне, за русской печкой, за цветастой старой занавеской. И Сергей так же, как сегодня Сафронов, был робок и тих, можно сказать, дыхнуть боялся, только все смотрел на нее своими внимательными, полными нежности глазами…
Война началась для Галины Михайловны как раз перед последним государственным экзаменом - инфекционные болезни. Экзамен они, по существу, и не сдавали. Их срочно оформляли на фронт. Разъезжались они с приподнятым настроением, с внутренней радостью, что им доведется участвовать в войне, которая конечно же скоро окончится нашей непременной победой - они свято верили в это.
Было немножко страшно, но они старались заглушить внутренний страх смехом и песнями. На них даже старуха на вокзале заворчала:
- Что вы радуетесь-то, лихоманка вас забери? У людей горе. Мужиков на хронт отсылают, а они хвохчут. Яичко снесли - ко-ко-ко…
Девушки чуть притихли, а потом в вагоне опять завели:
Из далекого Колымского края
Шлю, Катюша, тебе я привет.
Как живешь ты, моя дорогая?
Напиши поскорее ответ.
Попала Галина Василенко под Москву, в резервный полк, на должность младшего врача. Тут уже было не до песен и не до смеха. Две заботы навалились на нее: обилие больных и обилие ухажеров. Болели в основном южане, не привыкшие к ранней, резкой российской осени. А их в полку было чуть ли не половина. И среди тех, кто обращался в медпункт, находились и здоровые люди. Тогда впервые молодой врач Василенко познакомилась с новыми для нее терминами: "симуляция", "аггравация" (преувеличение болезни) и "практически здоров" (то есть, несмотря, скажем, на фурункул, службу нести может). На первые приемы к ней выстраивалась очередь чуть ли не в сотню человек. И она принимала с утра до вечера, прерывая прием лишь на обед, чтобы пойти на кухню. Но и перерыв этот был не отдыхом, а тоже работой, потому что на кухню шла она не обедать, а "снимать пробу пищи" - значит отвечать за нее своей головой. А как нарочно, где-то в таком же полку случилось несчастье - пищевое отравление. По этому случаю появился строжайший приказ, и неопытная Галина Михайловна находилась под влиянием этого приказа. И так боялась снятия проб, что даже обратилась к старшему врачу:
- Товарищ военврач третьего ранга, дайте мне еще один дополнительный прием, только освободите от снятия проб.
Старый доктор Мыльников посмотрел на нее, прищурив глаза, перевел астматическое дыхание и отправился вместе с нею на кухню. Там он пообедал, перебросился несколькими словами с поваром, тоже старым человеком, и подписал тетрадь, разрешил обед.
- У него, любезная моя, тоже одна голова на плечах, - произнес он на обратном пути. - И он ой как не желает терять ее. А вот на склад наведывайтесь. Впрочем, туда я пошлю фельдшера. А вы приемчиком займитесь, любезная моя…
Галина Михайловна хотела сказать, что и прием у нее пока что проходит негладко, да не сказала, постеснялась. Но в тот же день старшему врачу все равно пришлось вмешаться в ее приемные дела.
Она принимала уже несколько часов, а очередь все не уменьшалась.
- Где болит?
- Все болит.
- Как болит?
- Шибко болит.
Эти слова она слышала от большинства принимаемых.
Ей жаловались, и она верила, лечила, назначала лекарства, освобождала от строевых занятий, укладывала в изолятор. И чем больше она помогала, тем больше к ней обращались. Слух о молодой доверчивой докторице быстро распространился по полку. Как бы развивались события дальше, Галина Михайловна не знает. Но однажды во время приема она услышала знакомый голос:
- Что это у вас, любезная моя, творится? Настоящий табор.
Она подняла глаза, увидела старшего врача, смущенно пожала плечами:
- Я, наверное, медленно принимаю.
- Ну-кось, ну-кось, я вам помогу.
К ее удивлению, старший врач не надел халата, не сел к столу, а вышел в коридор и неожиданно громко для его возраста подал команду:
- Встать! Кто с температурой - остаться. Остальным явиться через час. Кругом!
Людей в коридоре поубавилось на две трети. Галина Михайловна прошептала чуть ли не в ухо старшему врачу:
- Но болезнь может быть и без температуры…
Старший врач поднес толстый палец к губам, подошел к окну, где стояла группа немолодых красноармейцев.
- А вы на что изволите жаловаться? - спросил старший. - Вы? Вы? Вы?
Красноармейцы смотрели на него и молчали, делая вид, что ничего не слышат. Старший неожиданно хлопнул рука об руку, точно убил невидимого комара.
Стоящий возле него красноармеец моргнул веками.
- Понятно, - усмехнулся старший и поманил рукой красноармейца.
Они зашли в медпункт. Старший приказал двум санитарам уложить красноармейца на топчан, а сестре сказал:
- Рауш-наркоз.
Он ловко набросил на лицо "глухонемого" марлевую маску. Тот замотал головой, замычал, попробовал вскочить, но санитары держали его крепко. И тогда "глухонемой" забормотал под маской, скосив налитые кровью глаза на старшего:
- Не надо… Отпустите…
- Отлично, - согласился старший и велел отпустить симулянта.
Когда Галина Михайловна и старший вслед за симулянтом выглянули в коридор, от группы "глухонемых" остался один человек.
- Этот настоящий, - произнес старший. - Контузия. Придется в госпиталь отправлять.
С той поры очередь на прием к Галине Михайловне поубавилась.
Еще более сложно Галине Михайловне было справиться со второй навалившейся на нее силой - ухажерами. Поначалу это было приятно. Ей улыбались, старались помочь, оказывали внимание. Каждый день на ее столе, покрытом простыней, появлялся свежий букет полевых цветов. Наступила осень. Цветы заменили желтые и багряные листья. Долгое время Галина Михайловна думала, что букеты - дело рук санитаров.
Но однажды вместе с букетом санитар, подал ей записку. Неизвестный назначал ей свидание "у дальней сосны при дороге".