Антанас Шкема - Белый саван стр 17.

* * *

Женя явилась к нему под вечер, чистая, намытая, не слишком постаревшая, как это бывает у очень мелких женщин. Гаршва сидел на веранде. На скамейке лежал пучок веток акации. Антанас держал точно такую же ветку, обрывал листочки, словно гадал "любит - не любит", и бросал наземь.

- Здравствуй, котик, - проговорила Женя. - Слышала, приболел. Один твой друг сообщил мне.

Гаршва хмыкнул и молча продолжал обрывать листочки. Женя поставила на стол чемодан.

- Привезла, вон, масла, сала, яиц. Я тебя не забыла, котик.

- Рад за тебя, - откликнулся Гаршва.

- Красиво тут. Можно я осмотрю комнаты?

- Ступай, - разрешил Гаршва.

Спустя минуту Женя снова появилась на веранде.

- Неплохо. Не мешает убраться.

- Коли не лень, пожалуйста, - согласился Гаршва, обрывая листочки у последней ветки. Женя ласково провела пальцами по его шее.

- Могу я у тебя поселиться? Ты ведь один?

- Один. Только продуктов у меня маловато.

- Не беспокойся. Мы с тобой раздобудем еду.

- Мы с тобой раздобудем.

- Думаю, это место подойдет, - проговорила она как бы невзначай, про себя.

- О да, место, конечно, подойдет, - согласился с нею Гаршва.

- Ты уже догадался? - удивилась Женя.

- О чем?

- Ну, что я задумала?

- Полагаю, что-нибудь стоящее?

Женя внимательно оглядела Гаршву.

- Скажи "раз".

- Раз.

- Два.

- Два.

- А сколько будет дважды два?

- Четыре?

- А двенадцать плюс пятнадцать?

- Двадцать семь. Ты, что, арифметике учишься?

- Вроде ты в порядке, - констатировала Женя. Вдруг она наклонилась к нему и прошептала:

- Скажи. Я - Антанас Гаршва.

- Я - Антанас Гаршва. Был и буду. Во веки веков, аминь, - прошептал Гаршва.

- Ну, ты почти в порядке. Ладно, пошла жарить яичницу.

В ту ночь Гаршва вспомнил давно забытые вещи. Он переспал с Женей и за завтраком умял яичницу из четырех яиц с салом.

Женя завела с ним обстоятельный разговор на второй день своего пребывания. Был вечер, и желтая круглая луна медленно проплывала над Артиллерийским парком.

Этой теплой осенью сильно пахли акации. Поскрипывала рассохшаяся скамейка на веранде. На столе стояло масло, лежали ломти хлеба. Женя поднялась и стала убирать со стола. И когда все сложила на деревянный поднос, попросила:

- Включи свет.

Гаршва нажал на кнопку. Женя тщательно протерла столешницу.

- С завтрашнего дня займусь бизнесом, - объявила она вдруг.

- Хочешь открыть магазинчик? Неприбыльно все это. Товаров сейчас нет, да и покупатели не потащатся в такую даль.

Женя сердито сверкнула глазами.

- Ты что, дурак или просто придуриваешься?

Гаршва отвернулся от нее. Сквозь стекла веранды он наблюдал за луной - полнолуние всегда притягивает.

- Послушай, котик. Мой бизнес все тот же.

- О, - произнес Гаршва, не отрывая взгляда от луны. Она как раз уселась на трубу казармы рядом с гауптвахтой и очень напоминала человечка, которых рисуют дети.

- Понимаешь, хочу здесь заняться своим бизнесом. Мы бы с тобой неплохо заработали.

- А сколько будешь платить за квартиру?

- По крайней мере, ты будешь сыт, я тебя одену, станешь спать со мной бесплатно.

- Божественная перспектива.

- Согласен?

- А на какую клиентуру ты рассчитываешь?

- На немцев. Да ты не бойся. Простым солдатам я не даю. У меня теперь высокая марка.

Гаршва рассмеялся.

- Мой знакомый пекарь - директор табачной фабрики. Кордебалет занимается распределением квартир и ордеров на материалы. Кларнетист из Бремена дирижирует Генделем. Бременский музыкант. Мне рассказывали: один хозяин выменял на муку пианино и день-деньской наяривает одним пальцем польку. Русские пленные убирают его поля. Такую зарисовку я обнаружил в одном еженедельнике. Несколько десятков раз там повторялись слова "кто-то" и "почему-то". А какого ранга офицерам ты даешь?

- А ты и в самом деле глуп, - с грустью заметила Женя.

- Уходи, - спокойно сказал Гаршва.

- Слопал мое сало и яйца, а теперь - уходи! - огрызнулась она.

- В комнате у меня лежит позолоченный портсигар. Забирай его и уходи, - все тем же мирным тоном проговорил Гаршва.

Луна соскочила с трубы. Небесный Пикассо расколол наивную гармонию. Сырость проникала в помещение через открытое окно. Гаршва затворил его. Он хотел еще раз повторить "уходи", но охвативший его покой оказался таким полным, что он промолчал и широко улыбнулся, совсем как эта ребячливая луна над Артиллерийским парком.

- Я напишу хорошее стихотворение, - мягко сказал он. - Кажется, начинаю постигать трансцендентность. Мгла. Туман, плывущий со стороны болот. Туман старинных песен. Туман у меня в голове. Форменный туман. Из туманности рождается слово, это уже фонетический туман… а как ты думаешь, Женя? Я использую болота, использую распятие, использую lo eglelo, использую… Что бы мне еще использовать? А? Женя?

- Глупый дурень, - прошипела она.

- Что бы мне еще использовать, что бы ухватить такое? А? Женя?

- Ухвати себя за одно место… - она уже закончила уборку и ушла в комнаты. Гаршва побрел в поле. Он забыл про луну, которая скользнула за крышу его дома. Труба казармы, что рядом с гауптвахтой, торчала теперь так обыденно. Гаршва сломал ветку акации.

Женя осталась. На веранде она установила железную печурку и завесила окна солдатскими одеялами. В доме у Гаршвы поселились еще две девушки: светловолосые, веселые толстушки. Бордель содержался образцово. Каждый вечер звучали песни подвыпивших гостей. Немцы с удовольствием наезжали сюда, в предместье. Коллег Гаршвы вышвырнули вон, когда они попытались освободить Антанаса из этого плена. Женя водила своих клиентов на веранду и там на ломаном немецком объясняла чужеземным офицерам:

- Это известный литовский поэт. Большевики его зверски пытали. Били молотком по голове до тех пор, пока он не сошел с ума. Но он совсем не опасен. И даже пишет. Он уважает немецкую армию. Потому что она принесла ему освобождение.

Клиенты разглядывали улыбающегося Гаршву и угощали его коньяком. Гаршва обычно принимал подношения и выпивал коньяк со словами: "Ich danke ihnen recht schon", затем пожимал всем руку. После чего объяснял, что Женя вместе с доблестной германской армией спасла его от нищеты и он необычайно счастлив, поскольку может теперь размышлять о трансцендентности. О, он напишет достойную книгу. В нее войдет цикл стихов посвященных непобедимой немецкой армии и ее гениальному вождю. Он будет следовать Фридриху Ницше в постижении мистики.

Клиенты приходили к единодушному мнению, что Гаршва - безобидный безумец и по большому счету не лишен разума, поэтому они платили Жене больше, чем следовало, и даже привозили с собой импозантные свертки с едой. "Мы не Иваны, мы - культурная нация", - говорили они.

Бордель закрыли совершенно неожиданно. Одна из девушек украла у фельдфебеля золотые часы. Женю вместе с девушками отправили в тюрьму, а самого Гаршву коллеги отвезли в больницу.