Всего за 169 руб. Купить полную версию
28
В течение двух часов Гурька дежурил у перекрестка, где городская улица пересекалась с пролегающим через Степногорск шоссе. Возвращавшийся с фронта Гайдук неминуемо должен был появился на нем, каким бы способом ни добирался до райсовета, неподалеку от которого, в тупиковом закоулке, за высокой оградой скрывался еще и двухэтажный особняк НКВД. На съезде с шоссе чернела свежая воронка с растерзанной лошадиной тушей на склоне: любой машине придется ее медленно, осторожно объезжать. Так что Гурька знал: здесь он обязательно сумеет перехватить майора!
В расчетах своих "первый анархист Гуляйполя" не ошибся. Водитель старого ведомственного грузовичка, доставившего в город каких-то важных беженцев из-за Ингула, охотно подчинился требованию майора НКВД оставаться в его распоряжении, поскольку никакого желания возвращаться к линии фронта у него не имелось. По пути сюда он и так дважды попадал под артобстрел.
Заметив Гурьку, первого знакомого ему человека, майор тут же высунулся из кабины:
- Уж не в должности ли регулировщика вы тут определились Гурий Гурьевич?
- Только для того, чтобы дождаться вас, - спокойным, жестким, а главное, вполне осознанным голосом ответил этот рослый, видный мужчина, в ком трудно было признать сейчас местечкового юродивого, облаченного в истрепанный мундир "белогвардейского" покроя, только без погон и портупеи.
- Именно меня? Опять фантазируем, Гурий Гурьевич? - легкомысленно ухмыльнулся энкавэдист. Он оставался единственным в городке, кто обращался к юродивому по имени-отчеству; все остальные давно забыли их, как и саму фамилию этого потомственного дворянина - Смолевский.
- Вас, господин Гайдук, - одернул свой замызганный китель Гурька. - И, представьте себе, без каких-либо фантазий, - как "городскому юродивому", ему многое прощалось, в том числе и слова, с какими он единственный мог обратиться к кому угодно, от секретаря райкома до уличной торговки семечками. Впрочем, сегодня Смолевский произнес слово "господин" с особой строгостью.
Заметив, что Гурька, выразительно повел выпяченным подбородком в сторону, явно вызывая его из кабины, майор понял: это неспроста, и, приказав водителю ожидать, вышел. Он все еще оставался в форме лесничего, глядя на которую не каждый мог догадаться, кто перед ним на самом деле.
- Ни в горисполком, ни в НКВД вам сейчас нельзя, господин майор, - юродивый увлек Гайдука под крону яблони. - Вас даже арестовывать не станут, а просто так, по-тихому, уберут. Скорее всего - выстрелом в спину, чтобы не возиться и не подставлять самих себя.
- Ты что несешь, Гурька? - особист не сумел скрыть под улыбкой свою растерянность. - Совсем свихнулся от бомбежки?
- Я случайно подслушал разговор городского головы и старшего лейтенанта Вегерова, начальника местного управления НКВД.
- Мне прекрасно известно, кто такой Вегеров. Но по какой такой странности это известно тебе, Гурька?
- Я давно свыкся со своим уличным прозвищем, поэтому не старайтесь оскорбить меня, господин майор.
- Товарищ… майор, - жестко спрессовал Гайдук слово "товарищ". - Однако не в этом дело. Уж не хочешь ли ты сказать, наш юродивый, что тебе известны фамилии и должности всех руководителей города и района?
- Сотрудников местного управления НКВД - тоже, - ничуть не стушевался Гурий Смолевский. - Но мы не о том говорим, а времени очень мало.
- Что именно ты слышал? Кто и почему намеревается убрать меня?
- Я, конечно, могу обращаться к вам "товарищ". Хотя офицер СС, звонивший господину бургомистру Кречетову, а затем беседовавший с энкавэдистом Вегеровым, называл вас именно так - "господином майором".
- Как понимать это ваше "беседовал"? - неожиданно перешел Гайдук на "вы".
- Во время очередного прорыва фронта, германские связисты сумели вклиниться в нашу телефонную линию. Насколько я понял из разговора, один из офицеров СС набрался наглости позвонить городскому голове и предложить ему пост бургомистра Степногорска, который немцы возьмут через двое суток.
- Это фон Штубер, - пробормотал про себя Гайдук.
- Вы сказали "фон Штубер"? Возможно. Фамилии этого эсэсовца я расслышать не мог.
- Что еще? - сурово подстегнул Гурьку майор.
- Заодно фон Штубер потребовал к телефону вас, убеждая Кречетова, что вы согласились служить рейху. Можно не сомневаться, что это всего лишь форма мести. Но для городского головы и Вегерова его извещение - повод для расправы с вами.
- То есть Вегерову захотелось получить орден за раскрытие опасного вражеского лазутчика…
- Он и в самом деле готов превратить вас в давнего агента абвера. Невзирая на то, что вы сообщили о планируемом немцами десанте.
- О десанте вам тоже известно? - подробности раскрывающейся тайны "городского юродивого" интересовали майора сильнее, нежели истоки нависшей над ним самим смертельной опасности.
- Во всяком случае, - не стал отвлекаться на его риторический вопрос Гурька, - старший лейтенант немедленно арестовал бы вас, однако…
- Что же его сдерживает?
- Опасается, что за связь с офицером абвера ему тоже могут основательно потрепать нервы. Словом, появляться сейчас в каком-либо из начальственных кабинетов Степногорска вам не стоит.
29
В госпитале особых разрушений не наблюдалось. Одна из бомб упала чуть в сторонке от металлических ворот, слегка изувечив их. Другая разнесла дом, вплотную примыкавший в больничной ограде. Больницу, а вместе с ней и госпиталь, спасло то, что располагались они вдали от железной дороги и городского центра, а корпуса и армейские палатки были разбросаны по территории старого густого парка, не привлекая особого внимания вражеских пилотов.
- Где машина? - встревожился капитан Зотенко, который вместе с главным врачом, - полноватым, страдающим от бессонницы и гипертонии стариком хирургом из гражданских, уже занимался подготовкой к эвакуации. - Вы почему прибыли "безлошадными"? Где машина, где раненые?
Евдокимка не отвечала. Она наблюдала, как в траве, завалившись на бок, бился в предсмертных судорогах большой старый ворон с толстым, потрескавшимся клювом. Брюхо его было распорото, наверное, осколком, и теперь он призывно каркал, то ли прощаясь с жизнью, то ли моля о помощи.
- Радуйтесь, товарищ эскулап-капитан, что хоть мы с Евдокимкой да санитары уцелели, - устало ответила тем временем медсестра Вера, краем глаза наблюдая, как "новенькая" склоняется над издыхающей птицей. - Бомбой нас накрыло. Шофера, раненых и машину помянем перед отбоем.
- Когда я вижу тебя, Корнева, я всегда радуюсь, - сокрушенно покачал головой начальник госпиталя…
- Я это, ох, как чувствую.
- …причем радуюсь обычно до слез.
- Вот если бы меня не стало, вы, конечно, плакали бы до смеха. Но учтите, - ехидно улыбнулась Корнева, - что без взаимности в таких случаях не обходится.
Евдокимка понимала, что между этими людьми сложились какие-то особые отношения; но вот куда капитан и Вера больше склонялись в своих чувствах - к тайной любви или к откровенной неприязни, - этого она пока что не постигала. Ей не верилось, что медсестра по-настоящему влюблена в эскулап-капитана, но очевидно было, та просто мстила этому офицеру за то, что тот видел в ней только медсестру, не желая видеть женщину.
- Не о том думаешь, Корнева. Лучше думай о том, как нам теперь без еще одной машины обходиться. Опять выпрашивать надо. Неизвестно только, у кого.
Ворон открыл глаза и потянулся клювом к руке девушки, присевшей рядом. Евдокимка ничем помочь ему не могла, но и птица тоже понимала, что обречена. Она слегка ущипнула человеческую руку, потом просунула клюв в полусогнутую ладошку Евдокимки и затихла, теперь уже навсегда.
- А скольких раненых из-за этого потеряем, - невнятно как-то сокрушался главврач, едва совладав со своей вставной челюстью. - Да к тому же опять эта чертова эвакуация. В который раз бежим. Куда, спрашивается? - беспомощно вопрошал он, внимательно присматриваясь сквозь толстые стекла очков к тому, чем занято внимание молоденькой санитарки. - Мы бежим, а они бомбят; мы отступаем, а они…
- Ты, новенькая! Как тебя? - не желал выслушивать его риторические стенания эскулап-капитан.
- Евдокия Гайдук.
- Ты ворона, падальщика этого, в покое оставь.
- Птица все-таки, - оправдываясь, произнесла курсистка.
- Его, воронья этого, знаешь, сколько вокруг госпиталей каркать будет? Потому что настало его, воронье время…
- И быстро иди на склад, - появилась на крыльце дородная, необъятная какая-то сестра-хозяйка. - Обмундируйся да пообедай. Ты у нас росленькая, телом Господь не обидел, так что одежку подобрать будет несложно.
Евдокимка разжала кулак и выпустила из него клюв птицы.
- Дома хоть знают, что ты служишь в госпитале? - спросил капитан, когда курсистка приблизилась к крыльцу.
- Нет пока что.
- И разрешения у родителей ты, понятно, не спрашивала. Вот так вот, взяла, и сама все решила: наврала, год себе приписала… А я хотел уберечь тебя от этого ада.
- Для кого? Для немцев, что ли, вы беречь ее собирались, эскулап-капитан? - вклинилась в их разговор медсестра Корнева, почти вплотную приближаясь к начальнику госпиталя.
- Почему сразу… для немцев?
- Да потому, что не завтра, так послезавтра, здесь уже будет располагаться фашистский госпиталь, по дворам станут шастать наглые "гансы" и прочие швабы. А они свидетельств о рождении не спрашивают, сгребают и насилуют.
- Кор-не-ва! - интеллигентно поморщился Зотенко. - Ну, зачем так сразу?