Начальником академии был генерал-лейтенант Генрих Антонович Леер, обаятельный человек, изо всех сил стремившийся не ударить в грязь лицом на этом посту перед своим предшественником Михаилом Ивановичем Драгомировым, который в военной науке был сравним разве что со Львом Толстым в литературе, - и это Лееру удавалось.
Лекции Леера, к тому же редактировавшего восьмитомную "Военную энциклопедию", прозванную Лееровской, любили. Генерал действительно был энциклопедистом в полном смысле этого слова, много знал, в академии читал самый главный курс - военную стратегию, но, осознавая свою власть, своё начальническое положение, часто затягивал лекции, и это вызывало у офицеров недовольство.
Леер очень не любил, когда офицеры пропускали занятия, особенно по иностранному языку, - лично арестовал поручика Томилова за то, что тот пропустил урок немецкого, - а слушателей своих считал такими же тружениками классных досок и столов, каким были обычные школяры-гимназисты, совершенно не считаясь с тем, что подопечные его успели уже покомандовать воинскими частями, повидали и познали очень многое и умели быть решительными.
В академии служащим среднего пошиба числился полковник Шлейнер, штаб-офицер, старый, обрюзгший, с перхотью, густо обсыпавшей воротник мундира. Заведовавший библиотекой Шлейнер взял в привычку отчитывать офицеров за малейшие нарушения библиотечных правил. Считая себя существом высшего порядка, в выражениях Шлейнер не стеснялся - мог и в хвост врезать, и в гриву.
Как-то один офицер сдавал ему книги, одна из них была зачитана сверх меры, а переплёт повреждён. И не офицер был в этом виноват - он эту книгу получил и таком виде на руки. Тем не менее Шлейнер покраснел как рак и с револьверным треском швырнул книгу на стол, пролаял по-собачьи громко:
- Только подлец может так некультурно обращаться с книгой!
Лицо у офицера отвердело, он щёлкнул каблуками.
- Я вызываю вас на дуэль, - произнёс он тихо, чуть подрагивающим от волнения голосом. - Меня ещё никто никогда так не называл.
Кровь у Шлейнера поспешно отхлынула от щёк, он открыл рот, пытаясь что-то сказать, но слова прилипли к языку, вместо них послышалось невнятное мычание.
Офицер вновь щёлкнул каблуками.
- Жаль, у меня нет перчаток - не сезон, не то бы я отхлестал вас сейчас перчатками по физиономии.
Брошенная к ногам противника перчатка либо слабый шлепок по его лицу - это вызов на дуэль. Шлейнер распахнул рот ещё шире, но так ничего и не смог сказать, словно внезапно лишился дара речи.
На следующий день генерал Леер встретил обидевшегося офицера в коридоре академии, поклонился ему в пояс и произнёс виноватым тоном:
- Простите старика, ради бога, умоляю... Я за него прошу у вас прощения.
Начальник академии своего добился. Дуэль не состоялась. Брыластый, похожий на старого облезлого пса Шлейнер перестал облаивать офицеров.
"Прошлое способно согреть нас, - невольно подумал Корнилов, - не только мысли о будущем оставляют в душе надежду, но и прошлое - пусть трудное, пусть безденежное и бесперспективное, но оно было, оно послужило фундаментом для настоящего, а настоящее не так уж и плохо, если оценить его по высокому гамбургскому счёту". Не будь академии с её летними бдениями, не будь заносчивого Петербурга, вызывающего у нормального человека изжогу и кашель и ещё - нервный тик, не было бы и его встречи с Таисией - тихой, красивой, начитанной девушкой, для которой муж стал смыслом жизни. Если бы у неё не было Корнилова, то не было бы и света в окошке, и цели, ради которой стоит жить, - не было бы ничего.
Таисия была создана для семейной жизни. Она любила Корнилова, Корнилов любил её, именно с появлением Таисии жизнь его обрела особый смысл, сделалась светлой, спокойной, он даже сюда, в афганский капкан, полез спокойно: знал, что тыл у него прикрыт, что раз есть Таисия, он благополучно выберется из любой передряги целым и невредимым. Даже если он попадёт в беду, его всё равно выручат молитвы Таисии Владимировны.
Дорога, ведущая в крепость, была пустынна. Всадники неторопливо огляделись, пересекли её и скрылись за громоздкой скалой, рыжей от приставшей к ней пыли и комков мелкой, принесённой ветром земли.
Старого барса они так и не встретили, хотя находился он где-то рядом, всё время двигался параллельным курсом, не отпускал караван. Лошади чуяли его, храпели, прядали ушами, пружинисто вскидывали задние ноги, словно бы валили невидимого зверя, люди хватались за оружие, но зверь на открытое место не выходил, прятался - увидеть его так и не удалось.
Ночевали на поляне около небольшой чистой речки, похожей на те, что текли на корниловской родине, в казачьем краю, в таких речках и рыба водится, и черти с русалками, вода в них чистая и очень холодная, такая холодная, что не только зубы ломит, но и хребет, чай из такой воды получается настолько вкусным, что можно выдуть целое ведро; с двух сторон над поляной нависали скалы, растворялись в синем ночном пространстве... Впрочем, синева эта скоро загустела, сделалась непроглядной, опасной, что в ней происходило - не было видно.
Коней стреножили, на морды натянули мешки с кормом - зерновой смесью. Спали на кошме, все втроём, тесно прижавшись друг к другу, прислушиваясь к звукам ночи, засекая их, фильтруя, старясь во сне определить, насколько опасны они.
Под утро, часов в пять, в ознобно подрагивающей темноте раздался грохот. Корнилов вскочил с кошмы - показалось, что под ним задрожала от боли земля, - сунул руку в карман халата, выдёргивая пистолет. Предрассветный сон всегда бывает сладким, освежающим, на сей раз капитан заснул глубоко, внезапное пробуждение вызвало в нём досаду - уж слишком хороший сон он видел, стряхнуть его с себя удалось не сразу, стоя на коленях, он обеспокоенно вытянул голову:
- Что это было?
- Камнепад в соседнем ущелье, господин, - ответил ему Керим хриплым со сна голосом, - зверь прошёл очень неосторожно, поддел лапой камень, а камень обрушил лавину.
- Я думал, что лавина накатилась прямо на нас - такой стоял грохот...
- На рассвете все звуки бывают хорошо слышны. - Керим сполз с кошмы, сгрёб в кучу ветки арчи, валявшиеся у костра, ловко подпалил их.
Слабенький огонь высветил сырые скалы. Лошади, сбившиеся в пугливую кучку, жались к людям.
- Опять барс? - спросил Корнилов.
- Он. На старости лет совсем голову потерял, - пожаловался Керим, - либо чутьё ему отказало. Даже запаха горелого пороха не ощущает.
Любой зверь в здешних краях никогда не станет нападать на человека, даже рычать на него не станет, если почувствует, что у того есть оружие. Запах горелого ствола чуткий зверь ощущает за добрые пару километров... Если же обоняние отказало ему, если зверь сделался немощен, стар, то в таком случае он может полезть на кого угодно. Даже на роту солдат, вооружённых трёхлинейками - самыми современными, очень убойными винтовками русской армии.
Корнилов поднялся, подошёл к лошадям, подсыпал им в мешки корма.
- Подниматься ещё рано, господин, - заметил Керим. - Спите, время ещё есть.
Сна не было. И вряд ли теперь будет - уснуть не удастся. Корнилов спустился к речке, подцепил ладонью немного студёной воды, плеснул в глаза, растёр. От секущей ледяной стыни, которой была напитана вода, заломило не только пальцы, обожгло и начало ломить глаза, сердце гулко забилось в висках.
- Спать больше не хочу, - запоздало отозвался он на слова Керима. - Всё, хватит.
- До рассвета ещё далеко, господин.
- Сколько? Часа два? Три?
- Пару часов точно будет.
- Спасибо за костёр, - поблагодарил Корнилов. - У пламени всегда приятно посидеть, поразмышлять, записать что-нибудь важное. - Он достал из кармана халата блокнот с карандашом. - Мысли обладают способностью исчезать и не возвращаться. Надо успевать их записывать.
- Как считаете нужным, господин, так и поступайте. - Керим вежливо поклонился.
Однако записи в блокноте должны иметь совершенно невинный вид, чтобы по ним нельзя было о чём-либо догадаться и воспринималось из них только то, что находится на поверхности. Тут простор для фантазии необозримый - и Корнилов дал себе волю: описал здешний закат и старые, похожие на отболевшие чирьи горы, чистоту речной воды и полёт стервятников в небе, а в эти невинные строки включил ключевые слова, из которых можно было почерпнуть все основные сведения о крепости Дейдади.
Расшифровку же записей он произведёт дома и положит на стол генерал-майору Ионову. Трепетный служака Михаил Ефремович здорово обрадуется им. Правда, от генерала может последовать нахлобучка за то, что Корнилов скрыл от его превосходительства цель, ради которой взял десятидневный отпуск.
Впрочем, у Михаила Ефремовича тоже был авантюрный нрав, он любил рисковать. И делал это со вкусом.
В здешних местах, на границе с Китаем, до которой рукой подать, а именно в Кашгарии, есть оспариваемые земли - в частности, на Бозай-Гумбаз положили глаз и англичане, и русские. Те и другие облизываются, разглядывая в бинокли лакомые пейзажи. Но до Англии отсюда далеко, а Россия рядом, в границу можно упереться пальцем, поэтому русские военные при виде англичан тяжелели взглядами и норовили сделать при случае так, чтобы всякий такой курёнок с павлиньим хвостом знал свой насест и не отбегал от него далеко.