Виктор Найменов - Окруженец стр 26.

Тем временем я решил выйти к большаку и разведать обстановку. Чувствовал я себя все хуже и хуже, но все-таки выбрал позицию для наблюдения, очень даже неплохую. Движения не было никакого, наверное, еще мост не восстановили. Я просто лежал и отдыхал. Но вот послышался какой-то нестройный гул со стороны фронта. Я напрягся, но ничего не было видно, а шум все усиливался. Показалась пешая колонна. Она медленно приближалась ко мне и то, что я увидел, потрясло меня. Впереди и краям колонны, с интервалом в пять метров, шли автоматчики, некоторые с собаками. А сама колонна состояла из наших военнопленных. О боже, сколько же их там было. Колонна все шла, шла и конца ей не было видно. Сотни, да что сотни, тысячи изможденных людей проходили мимо меня. Я смотрел на них расширенными глазами и не понимал, что происходит. Как такое могло случиться, что тысячи советских солдат и командиров оказались в германском плену? Это не укладывалось у меня в голове. Почему они не бегут? Почему не пытаются уничтожить конвой? Почему идут так смирно, как скотина на убой? У меня не было на это ответа. А может, у меня уже бред начался? Я закрыл глаза и заткнул уши, но когда снова открыл их, то увидел, что все по-прежнему. По-прежнему бредут усталые и, в большинстве, раненые люди, гавкают охранники и собаки, а я ничего не могу поделать и бессильно сжимаю автомат в руках. Я видел глаза пленных, но в этих глазах уже не было видно ничего человеческого. Ни мысли, ни решимости, совершенно ничего. Они были какими-то неживыми. И освобождать этих людей не было смысла. Это бы погубило и их, и меня. Автоматчики постреляют их, как куропаток. А так, может быть, и выживут в плену. Да и мне не уйти, а хочется еще немного пожить и позагонять этих завоевателей в гробы. Чем больше, тем лучше. Но дальше я не мог вынести такое зрелище, медленно отполз подальше от большака, поднялся и ушел. Все мои мысли были о только что увиденном, и сознание мое отказывалось это воспринимать. Такое можно увидеть только в страшном сне тяжелобольного человека. А тут я увидел все на самом деле, и мне стало страшно. Моя решимость и воля к победе уходили из меня, как вода сквозь песок. И мне уже кажется, что я иду в этой колонне, а вокруг меня какие-то измученные люди, почему-то в немецкой форме. Мне хотелось упасть на землю, лечь навзничь, но я знал, что нельзя этого делать, ни в каком случае. Поэтому я шел и шел, еле переставляя ватные ноги, а меня уже начинали рвать на куски овчарки. Я, все-таки, упал, но продолжал идти вперед на коленях. Собаки повалили меня, а я продолжал ползти, цепляясь за землю скрюченными пальцами рук.… Потом я видел, что меня куда-то несут, чем-то обтирают мое израненное тело. Мне было очень больно, и я громко стонал. И снова оказывался то в ледяной проруби, то в самом центре костра, то в клубах едкого дыма. А потом медленно, по спирали, стал подниматься к облакам, но вдруг сорвался и упал на что-то мягкое…

38

Я открыл глаза, но ничего не соображал, только бессмысленно уставился в дощатый потолок. Но вскоре начал приходить в себя, понемногу. Лежал я в маленькой комнатке с тесаными бревенчатыми стенами, на кровати с железными спинками. В комнате еще находился громоздкий комод и венский стул с гнутой спинкой. Стена возле кровати была белой и теплой, скорее всего, это русская печка. Это хорошо. Я стал напрягать свою память, но ничего вспомнить не мог и снова не знал, кто я такой и что делаю здесь. Но тут в моем сознании промелькнула картинка, где я вижу колонну военнопленных. Мне вспомнилось все. Я застонал и снова потерял сознание.

Когда я очнулся в следующий раз, то все уже понимал. Что я все-таки заболел, и меня, наверное, подобрали в лесу добрые люди. И они ухаживают за мной, и я, скорее всего, свободен. Мне захотелось позвать кого-нибудь, но из груди вырвался, то ли стон, то ли хрип. В дверном проеме колыхнулась занавеска, и я увидел лицо пожилой женщины, она что-то сказала, но я не расслышал. Женщина еще раз задала вопрос, но я показал пальцами на свои уши и отрицательно покачал головой. Она кивнула, подошла ко мне и несколько раз надавила на уши ладонями. У меня там что-то всхлипнуло, и слух появился. Я благодарно посмотрел на женщину, а она сказала:

- Как чувствуешь себя, солдатик?

Я прохрипел в ответ:

- Хорошо, спасибо вам. Скажите, а где я, и что со мной случилось?

- Да ты помолчи пока. Нельзя тебе долго разговаривать. Слаб ты еще, паренек. Ты отдыхай, потом все объясним. А пока, на-ка вот, попей морсу, а то у тебя все губы пересохли.

Она протянула мне кружку, я с жадностью выпил ее, бессильно откинулся на подушку, а на лбу у меня выступили капли пота. Женщина ласково погладила меня по голове:

- Все потом узнаешь, а сейчас спи!

Я послушно закрыл глаза и уснул. Спал довольно долго и без кошмарных сновидений. Снилось что-то приятное, но о чем был сон, вспомнить никак не удавалось, как я, ни старался. Но проснулся бодрым, хотя слабость ощущалась во всем теле, слабость эта была даже немного приятной. Я попытался было приподняться, но это мне не удалось, и я снова откинулся на подушку. Что же, все ясно. Приболел капитально, и задержаться здесь придется не меньше, чем на неделю. Но это еще по воде вилами писано, станут ли меня держать здесь столько времени. Хотя хозяйка, судя по всему, женщина добрая и сердобольная. Но, наверняка, есть еще и хозяин. Как он себя поведет еще неизвестно, но будем надеяться на лучшее. Мне ведь все рано надо набираться сил, иначе я смогу дойти только до опушки леса. Жажды я почти уже не чувствовал, но, заметив на стуле кружку с морсом, не удержался и выпил ее залпом. Почти сразу же стало легче, и в теле, и на душе. В это время вошла хозяйка:

- Проснулся, солдат?

- Да, спасибо! Скажите, хозяйка, а как вас зовут? А то неудобно как-то. Меня вот Виктором звать.

Последние слова я прошептал еле слышно. Плохо дело - сил совсем нет. Хозяйка это заметила и покачала головой, потом вытерла испарину на моем лбу и ласково сказала:

- Ты лежи, лежи! А звать меня Антонина Семеновна. Можно просто, Семеновна, а то слишком длинно получается, а у тебя, Витя, и так сил нет никаких. Но с этим мы справимся, главное, ты уже на поправку пошел, а остальное приложится!

Я согласно кивнул головой:

- Семеновна, скажите, а как я у вас оказался?

- Дед мой пошел по грибы, вот и наткнулся на тебя. Мы тут на кордоне живем, дед мой лесником служит. А ты немножко до нас не дошел. Ну, ладно. Принесли мы тебя сюда, ты горячий весь был, как утюг. И без сознания, лишь бормотал что-то непонятное, мы так и не смогли понять, что ты хотел сказать. Неделю вот так и промучился.

- Неужели так долго?

- Да, сынок! Угораздило же тебя так простудиться. Мы даже поначалу думали, что у тебя воспаление легких, но ничего, видимо обошлось. А то пришлось бы врача из поселка вызывать, а там немцы! Ничего, своими силами справимся.

Я снова согласно покивал головой:

- Семеновна, а где же дед ваш?

- А он пошел к дочке, в поселок. Скоро должен явиться назад. А звать его еще длиннее, чем меня. Герасим Герасимович, вот так!

- Ну, надо же! А у меня фамилия - Герасимов!

Хозяйка всплеснула руками:

- Неужели! Видать не зря тебя к нам занесло, ох, не зря! Бог ведь все видит. Ой, утомила я тебя, Витя. Сейчас бульончику принесу, похлебаешь, тебе это сейчас нужнее всего. Болтовней сыт не будешь.

Она вышла из комнаты, а я прикрыл глаза. Хорошо-то как, будто дома нахожусь. Хозяйка принесла горячего куриного бульона и напоила меня. Я поблагодарил ее, а она сказала:

- Вот и хорошо. Теперь отдыхай! А когда хозяин придет, ты нам все расскажешь про себя. Договорились? Чтобы два раза не повторять одно и то же.

Я, молча, кивнул и, почти мгновенно, уснул. Спал крепко и довольно долго, так мне показалось. Проснулся от звука мужского голоса, но о чем шла речь, не разобрал, говорили тихо. Через некоторое время Семеновна заглянула ко мне в комнату. Увидев, что я не сплю, она позвала мужа:

- Хозяин, иди сюда! Проснулся наш Витя.

Я ожидал увидеть кряжистого деда с разлапистой бородой. Но, вместо этого, в комнату вошел сухощавый невысокий человек. Он, вопреки моему ожиданию, был чисто выбрит и коротко пострижен. А еще в нем чувствовалась какая-то скрытая сила, но сила добрая. И вообще, доброта ощущалась во всем его облике. Хозяин улыбнулся и протянул руку:

- Здравствуй, крестник! Герасим Герасимович я. А вообще-то дедом зови, мне так привычнее. Добро? А про тебя, Витя, жена мне уже все рассказала.

Я согласно кивнул и протянул свою вялую руку. Дед осторожно пожал ее:

- Да, сынок! Совсем ты слаб, как дите малое. Да ничего, уладим это дело!

Я натужно прокашлялся и спросил:

- Скажите, Герасимыч, а где же наши?

Дед как-то картинно нахмурился, но затем улыбнулся:

- Во-первых, давай на "ты". И никаких Герасимовичей, дед, и все! Понял? А во-вторых, где наши я не знаю. Проходили войска недели две назад. Даже не войска, а так себе, мякина. Видел я их в поселке, командир какой-то сказал, что, мол, соберутся в кучу и вломят немцу между ушей. Только не слышно пока ничего, да и не видно. А немцы вошли в поселок без всякого боя, как на параде.

После окруженцы проходили, человек сорок. Вот и все, больше я никого не видел. Сам не понимаю, куда армия подевалась? Что-то, наверное, случилось, если немец прет по нашей земле дурниной. Может, ты знаешь а, Вить?

Я закрыл глаза и отрицательно покачал головой:

- Я знаю еще меньше твоего, дед! Вот топаю от самой границы. Иду, да воюю помаленьку, давлю этих гадов, где только могу, и чем только могу.

Я сжал кулаки и зажмурился. Хозяин тяжело вздохнул и обратился к жене:

- Тоня, принеси парню поесть чего-нибудь.