- Каждая птица и поет своим голосом и любовные разговоры ведет своим голосом, - громко говорил он. - Я этих голосов знал уйму. Соловьи так те даже соревнуются в пении перед дамой своего сердца. Ах, Коля, какая чудесная жизнь на земле! Если б не война, будь она неладна! - И на сей раз это "Коля" уже не смутило Ипатова, прищурясь, он посмотрел на Лаврищева, подравнялся к нему плечо в плечо. - Для тебя, Николай Николаевич, жизнь поет в моторах, в технике. Верю: тоже, наверное, хорошие песни. Твои песни, мои песни - это и есть мир. Так говорю, рабочий класс?
- Точно! Однако, дорогой мой крестьянин, я посоветовал бы тебе поскорее увольняться из армии, к своим песням, не втирать очки добрым людям. Кому это нужно? Ты свое отвоевал…
- Обожди, Коля. Теперь немного осталось, - сказал Ипатов, польщенный словами Лаврищева. - С ногой ничего не случится. Погода стала получше, и с ногой будет лучше.
- Вот ведь упрямый! Сколько я ни разбираюсь в вашем брате, крестьянине, - упрямства у вас хоть отбавляй.
- Тем и живем, дорогой, - усмехнулся Ипатов. - Тем и живем - упрямством. Совершенно точно. В нашем деле без упрямства никак не обойтись. Земля, братец, она любит упрямых, - И почти без перехода, доверительно: - А знаешь, Николай Николаевич, у меня ведь тоже сегодня ночью гость был, не слыхал?
- На машине? Слышал. Что-нибудь из полка?
- Бери выше. - Ипатов хитровато прищурился. - Из особого отдела армии.
- Вот как! - живо обернулся Лаврищев. - Смерш?
- Он самый. Про Карамышеву справлялся…
- Пронюхали! Скуратов, наверное, позаботился.
- Пустое дело-то, Николай Николаевич! - сбросив наигранность, воскликнул Ипатов.
- Пустое - это и страшно, - раздумчиво сказал Лаврищев. - За пустое ответ держать труднее. Пустое почти всегда недоказуемо…
Ипатов пригляделся к замполиту, в его словах прозвучало что-то слишком уж искреннее, будто пережитое, изведанное им самим.
- Что ж будем делать, майор? Я, признаться, иду на узел и не знаю зачем. Как в сказке: поди туда - не знаю куда, принеси то - не знаю что. Ясно одно: надо что-то делать.
- Как фамилия этого особиста?
- Станков. Капитан Станков.
- Гм-м. Вроде слышал где-то… Э, а нога-то у тебя совсем сдала, Петрович, пот даже прошиб. - Лаврищев взял Ипатова под локоть. - Вот что, заглянем-ка к моему знакомому, посидим часик у него, отдохнем, иногда минутку отдохнуть - день быть бодрым. Он живет неподалеку, прямо у шлагбаума, в отдельной землянке…
- Это что же, ваш ночной гость?
- Так точно. Старший лейтенант Троицкий. Комендант штаба. У него и прилечь можно… И стопочка, наверное, найдется, если хочешь, - весело, будто пытаясь развеселить Ипатова, говорил Лаврищев. - Решили?
- Что ж, заглянем, - согласился Ипатов.
Дорога повела на подъем, почва стала песчаной, сосновый лес распространился по обе стороны дороги.
Вышли на широкую просеку. Низко над лесом, вдоль просеки, куда-то спешили, уходили разорванные клочья тумана, зеленовато-розового. Постояв минуту, направились к другой стороне просеки, к проходным воротам.
- А вот и наш Троицкий! - воскликнул Лаврищев. - Ишь стоит - Наполеон! Ты, Петрович, не пугайся его - в душе он ягненок. Человек, как говорят, зело интересный…
Комендант штаба воздушной армии старший лейтенант Евгений Троицкий, выше среднего роста, широкоплечий, немного сутулый, в новенькой форме летчика, стоял у ворот проходной будки, широко расставив ноги и заложив руки за спину. Погруженный в глубокие раздумья, он не замечал, что часовой у шлагбаума уже давно и с удивлением смотрел на него, видимо определяя, какие мысли занимают всегда молчаливого, строгого коменданта штаба, и до того увлекся этим рассматриванием, что забыл о своих обязанностях и не видел, как по лесной просеке, держа путь к проходным воротам, приближались Ипатов и Лаврищев. Когда Троицкий поднял голову, они были уже в нескольких шагах. Увидев, что комендант слишком сердито и нетерпеливо бросил взгляд в его сторону, часовой встрепенулся, рывком поправил на груди автомат и тут же увидел Ипатова и Лаврищева.
Троицкий передернул плечами, будто намереваясь уйти, но остался на месте, приняв безучастный, независимый вид. Между тем он внимательно наблюдал, как часовой остановил спутников. Невдалеке, на просеке, послышались женские голоса: следом за Лаврищевым и Ипатовым, догоняя их, шел утренний наряд на узел связи.
- Часовой, пропустите! - негромко, но властно сказал Троицкий и сморщился. Ему не хотелось встречаться с Лаврищевым, да еще при незнакомом человеке, и больше всего из-за несчастных усов, которые Троицкий порывался отращивать множество раз и неудачно - вместо усов у него росли какие-то серые жесткие колючки. Сегодня утром как назло после долгих колебаний он предпринял очередную попытку отпустить усы.
Лаврищев и Ипатов перешли дорогу и прямо через густую поросль черничника, задевая полами шинелей за низкорослые можжевеловые кусты, направились к Троицкому. Одновременно из-за поворота вышел к шлагбауму и растянутый, путаный, вольный строй девушек, которых вел Дягилев.
- Эх ведь, сколько их! - послышалось сзади.
Ипатов оглянулся.
Из караулки, расположенной невдалеке от шлагбаума, высыпали человек пять солдат, некоторые были в гимнастерках, некоторые в шинелях, наброшенных на плечи.
- Воздух, Машки! - кричал один, указывая на строй девушек.
- Рама! - блажил другой.
- Тише, дикари! Век живых девчонок не видели, что ли? - пытался остановить третий.
Зашумели и девушки:
- Контуженные! Ненормальные!..
Дягилев в растерянности развел руками, не зная, кого останавливать.
- Что за люди? Что за дикости? - воскликнул. Ипатов.
- Свиридов, ко мне! - громовым голосом крикнул Троицкий. Один солдат, тот, что кричал громче всех, простоволосый, в гимнастерке, пулей перескочил дорогу, громко стукнул каблуками, вытянулся в струну перед Троицким.
- Товарищ старший лейтенант, по вашему приказанию…
- Пять суток ареста, - чеканя каждое слово, перебил его Троицкий. - За непочитание воинского звания. За недисциплинированность. За глупость. Солдат не должен быть глупым. Ясно? Идите!..
- Есть пять суток ареста! - звонко отрапортовал солдат, браво, на одних носочках, повернулся, поглядел вслед удаляющимся девушкам, тяжело опустился на пятки, пошел вразвалку, понуря голову, к караулке.
- Женя, здравствуй, ты не перехватил? - спросил Лаврищев, подавая руку Троицкому. - За глупость даже в армии, кажется, не наказывают…
- Если она не выпирает наружу, - улыбнулся Троицкий, сконфуженно косясь куда-то в сторону. - Наши новички, Николай Николаевич, фронтовики. Наскучались без девушек, вот и грубят, боятся быть слишком нежными…
- Ну, ну, - только и молвил Лаврищев. - Будьте знакомы - капитан Ипатов, наш командир роты. У него с ногой плохо, разреши малость отдохнуть у тебя.
- Заходите, - сказал Троицкий, отворачиваясь, чтобы не показывать свои усики, и торопливо зашагал по ровной, посыпанной желтым песочком дорожке к землянке, спрашивая через плечо: - Ранены были? Прежде времени удрали из госпиталя? Где лечились?..
- Оттуда не очень убежишь, далеко, - идя позади всех, неестественно громко, растягивая слова и тоже сконфуженно, будто по его вине солдат получил наказание, отвечал Ипатов. - Конечно, было бы лучше еще недельки две на бугорке перед госпиталем на солнышке понежиться. В Семипалатинске был…
Троицкий живо обернулся, прямо и внимательно посмотрел на Ипатова, и все увидели, что у него усы.
- В Семипалатинске? Странно…
- Вы удивлены? - спросил Ипатов.
- Да нет, просто так, совпадение. Некоторые воспоминания, - неопределенно ответил Троицкий.
Они спустились вниз по лесенке и вошли в довольно просторное и мрачное помещение, слабо освещенное дневным светом, который проникал сюда сквозь единственное низкое оконце, прорубленное против входа. Невысокие стены землянки были обиты большими листами белой фанеры, в то время как потолок представлял собой круглый сосновый накат, который отсырел и кое-где покрылся зеленой плесенью. Нетрудно было догадаться, что в этом большом, просторном помещении располагался один человек. В правом переднем углу стояла железная койка, небрежно заправленная полосатым байковым одеялом. Перед окном помещался небольшой канцелярский стол, на котором в беспорядке лежали шахматная доска со сбитыми в кучу фигурами, книги, одна из которых была раскрыта. На узком подоконнике стояла пепельница, сделанная из консервной банки и до краев заполненная окурками. Окурки валялись и на полу, под столом, и перед железной печуркой, поставленной у входа. На простенке висел плакат с крупной надписью: "Убей немца!"
Лаврищев остановился посреди землянки, загородив собою свет, скрестил на животе руки, огляделся.
- Так, так. Вот они как, мудрецы, живут…
- Раздевайтесь, пожалуйста. У меня сегодня, извините, грязновато - и вообще… - басил Троицкий, неловко принимая шинель от Ипатова и не слушая Лаврищева. - Можете прилечь на койку, товарищ капитан. Если надо, врача вызовем. - Он и сам сбросил шинель. - Вот я приготовлю койку. - Ткнул кулаком в подушку.
"Да он совсем мальчик, этот бас, - подумал Ипатов. - Я таким в армию призывался…"
- Извините, вы родом не из Семипалатинска? - вдруг спросил Троицкий и, будто рассердясь на себя за этот вопрос, нахмурил брови.
- Нет, из Калининской области. В Семипалатинске лежал в госпитале. Прескверное место. Я, пожалуй, и в самом деле на минутку прилягу. Только на минутку…
- Пожалуйста, пожалуйста, - Троицкий опять ткнул кулаком в подушку, подбивая ее. - Прескверное место? Но ведь и там люди живут? Живут же?