Всего за 99.9 руб. Купить полную версию
* * *
Офицеры осиротевшего ремонтного батальона РАВ молча сидели в кабинете Морозова. Подходили ребята из других частей – Романа Сергеевича уважали все. Выпивали поминальные полстакана. Говорили какие-то слова, но быстро замолкали.
Роман Сергеевич любил выражение "звездеть – не мешки ворочать".
Кто-то сказал:
– Почему Бог всегда первыми забирает лучших?
Прокурор Пименов заметил:
– Ну, старику там скучновато одному. Вот и обеспечивает себе подходящую компанию.
В кабинет вошел московский полковник Валерий Павлович. Осунувшийся, неуловимо изменившийся, он махнул рукой:
– Сидите.
Подошел, достал бутылку "столичной" водки, поставил на стол. Взял стакан.
– Хороший был мужик. И настоящий офицер, – Валерий Павлович потер синяк на скуле, – на всю жизнь запомню.
Выпил, не поморщившись. Пошел на выход. В последний момент обернулся, поманил Марата пальцем.
Встали в коридоре у окна. Валерий Павлович тихо спросил:
– Мужики, наверное, нас матерят?
Тагиров промолчал. Полковник понял, что ответа не будет, продолжил:
– Я попрощаться зашел – у нас вертолет через час. Ничего не хочешь сказать?
– У Морозова сын остался, второкурсник, – проговорил Тагиров. – Я хотел бы сыну и нам, кто с ним в батальоне служил, одного пожелать… Он ведь мог спокойно из бронетранспортера выпрыгнуть, вас там оставить. Пусть мы никогда не пожалеем о том, что он спас вас от смерти, Валерий Павлович.
Полковник подумал, переварил. Нахмурился на мгновение. Продолжил:
– Я о другом. Подписано советско-китайское соглашение о сокращении войск на границе. Летом начнется вывод армии из Монголии, вашу рембазу расформируют, знамя сдадут в музей, офицеров по другим округам разгонят. Я к тому, что мое предложение про Кубу остается в силе.
Марат вдруг явственно увидел картину: стройная женщина в легком летнем сарафане идет вдоль берега синего-синего океана, загребая босой ножкой белоснежный песок. Потряс головой. Ответил:
– Спасибо. Я как-нибудь сам.
* * *
У подъезда стояла Раиса, кутаясь в коротенькую шубку. Притоптывала стройными ножками, обутыми в изящные сапожки на шпильках.
– Где ты бродишь, Маратик? Замерзла вся, пока ждала.
– Зачем ждала? – спросил Тагиров. – Вроде не договаривались.
Раиса растерянно пожала плечиками. Сообщила:
– Слышал? Ленка Воробей отравилась таблетками. Не откачали.
– Бывают поступки, которые исправляются единственным способом, – сказал Марат, – ты только для этого меня ждала?
– Может, пригласишь девушку на чашечку кофе? – Раиса улыбнулась ярко накрашенным ртом.
– Нет у меня кофе. А также чая и других напитков. Чего хотела?
– Фу, грубиян, – поджала губки Рая, – я тебе письмо принесла. Мог бы и отблагодарить девушку.
– Благодарю. Давай письмо.
– Эх, разве же так красивых женщин благодарят? – вздохнула Рая, – бестолочь ты!
Достала из сумочки конверт, протянула Марату.
– Спасибо. До свидания, – произнес лейтенант.
Грохнул дверью, потопал наверх.
Оставленная на улице Рая сморщила носик. Протянула задумчиво:
– До-о свидания. Если оно будет, это свидание.
* * *
На вскрытом письме – обратный адрес читинского военного госпиталя, а адресовано оно было Хамзаевой Раисе. Марат вытащил листок в клеточку и второй конверт, запечатанный, с надписью "Любимому". Сначала прочитал написанное на листке:
Здравствуй, Раечка!
Представляю твое удивленное личико при получении этого письма. Но, поверь, если бы не крайней сложности обстоятельства, я бы не стала тебя беспокоить. Особенно учитывая, так сказать, некоторую злость, которую ты должна ко мне испытывать. Но мне и вправду больше некого попросить об услуге. Так сложилось, что во всем Чойре я могу назвать подругами только тебя и Галю. Причем – бывшими подругами, увы. И я выбрала тебя.
Ты же знаешь моего Николая. За все он берется со своей дурацкой крестьянской основательностью, и если уж пообещал изолировать меня от "этого чернявого шалопая", то обеспечил. Поэтому очень прошу тебя и даже заклинаю: передай второй конверт Марату. Буду тебе очень признательна.
Ольга.
P.S. Мое лечение закончено, я "практически здорова". Николай завтра меня увозит к новому месту службы. Уверена, что и там я попаду под жесточайший контроль. Так что ответного письма от Марата не жду, пусть даже не пытается.
P.P.S. Прости меня. Пожалуйста.
Марат закурил сигарету. Положил листок на кровать, взял белый конверт с надписью "Любимому", надорвал.
Мой милый, родной, единственный!
Если ты держишь этот листок в руках – значит, Раиса все сделала, как я просила. Не сомневаюсь, что она пыталась тебя соблазнить не из-за горячих чувств или мести, а из любопытства. Такая она, кошечка любознательная.
И не сомневаюсь, что мой лейтенант устоял. В противном случае и лейтенанту, и кошечке придется познать, что такое ярость тигрицы.
Но это все – пустяки.
Я ужасно скучаю по тебе. Я думаю о тебе. Я вспоминаю твои руки, и твои курчавые волосы, и твое дыхание. Вернее, "вспоминаю" – неправильное слово. Чтобы вспомнить, надо забыть. А я не забывала ни на секунду. Я прекрасно понимаю, что у нас с тобой нет будущего. Дело даже не в том, что между нами будет двадцать тысяч километров, половина земного шара без всяких шансов обменяться письмами или поговорить по телефону. И не в ерунде, называемой "супружеским долгом", "приличиями" и так далее. Хотя я и вправду очень многим обязана Николаю…
Я намного старше тебя. И не могу лишать тебя будущего из эгоистических побуждений и собственнических чувств. Ты – совсем молодой мальчик, у тебя должна быть семья, милая юная жена, и детишки. Обязательно – детишки! Поэтому-я отпускаю тебя. Освобождаю от всех обещаний, которых ты не давал, и наших общих мечтаний, которые были глупыми фантазиями.
Себе я оставлю только Зеленый Парус. Это ведь такая малость, не правда ли? И еще кое-что, о чем тебе знать не надо.
Я не плачу. Обещаю тебе не плакать.
Просто, когда очередным вечером после службы тебя встретит юная, просто бесстыже юная жена, и ты поцелуешь своих толстых детей, и сядешь за тарелку домашнего борща, и увидишь там плавающие квадратики зеленого лука – вспомни, пожалуйста, одну старую несчастную тетку. У которой была любовь, слишком большая и невозможная, чтобы осуществиться.
Только пообещай, что вспомнишь на короткий, как вспышка, миг. И сразу забудешь. Чтобы не обижать нашу безобразно юную жену.
Я не плачу. Честное слово.
НЕ твоя О.А.
P.S. Если эта сучка Райка даже на метр к тебе попытается подойти – убью обоих.
Марат встал к окну, затянулся сигаретой. В стекла бился вечный монгольский ветер – как замерзший пес, просящийся в теплый дом.
Интересно: если пустить его погреться, у него хватит силенок в благодарность отнести ответное письмо на Кубу?
Глава последняя
Лето 1989
Очередной выводок крысят разбежался, унесся во взрослую самостоятельную жизнь. Подвал опустел, не слышно стало детского писка и возни, из гнезда потихоньку выветривался запах молока. Крыса Бурька обнюхала заботливо сложенные в детском углу тряпочки и кусочки бумаги, смешно шевеля острым носом и посверкивая бусинками глаз. Чихнула. Отбежала к маленькому и пыльному окошку в ладонь.
Здесь лежало единственное ее богатство, принесенное из мусорного контейнера. Бурька и сама не понимала, зачем притащила домой эту металлическую колючую штуку – ведь не сорока она, в самом деле, и не ворона, чтобы собирать в гнезде всякую блестящую дрянь. А вот, поди ж ты – упала вещичка на сердце, зацепила.
Раз в день солнечный свет падал как раз на странную штуковину – и в потолок упирался преломленный волшебный луч изумрудного цвета, мрачное затхлое помещение вдруг становилось похожим на зал сказочного замка. Эта картина почему-то волновала Бурьку, будила в ней какие-то странные, совсем не крысиные мысли и видения.
И хотя грызунам днем полагается спать, Бурька каждый раз терпела, ждала этого мгновения, когда светило ударит в изумрудную сережку.
Вот и сейчас крыса полюбовалась игрой зеленого луча. Умиротворенная, устроилась в гнезде, затихла. Засыпая, подумала, что черный пасюк из соседнего подвала – очень даже симпатичный. Шерсть у него ухоженная, блестящая, холеная, а тело – большое и сильное.
А то, что он имеет дурную привычку жрать собственных детей, – так можно перевоспитать.
Самка всегда добивается своего, если очень хочет.