Тимур Максютов - Офицерская баллада стр 31.

Глава восьмая
Крыса

Пожалуй, ее можно было назвать красавицей – по меркам сородичей. И если бы крысам давали имена, то ее назвали бы Бурькой. Во-первых, потому, что ее густая шерстка имела насыщенный коричневый оттенок, как у бобра или бурого медведя. А во-вторых, из-за характера: она быстро вспыхивала, впадая в состояние неконтролируемого гнева. Как степная буря, бросалась на любые препятствия. Не боялась никого, будь то пытавшийся полакомиться ее детьми крупный черный пасюк из соседнего подвала или рискнувший поохотиться в подвале офицерский рыжий кот, привезенный хозяевами из Союза.

Но сейчас она испытывала умиление – если, конечно, крысам знакомо такое чувство.

Восемь слепых, голеньких комочков пригрелись у горячего маминого бока, нащупали сосцы и поглощали жирное молоко. Насытившись, отваливались, засыпали.

Бурька убедилась, что все дети сыты, и проскользнула по трубе отопления к отверстию на улицу. В гарнизоне царила ночь: людей, котов, собак и прочих никчемных, но опасных созданий не наблюдалось. Неслышно преодолела тридцать метров до помойки, волоча голый хвост по ледяному асфальту.

Запах был одуряющий и очень заманчивый, но опытная Бурька не стала торопиться. Обнюхала полбуханки хлеба, обильно усыпанной белым порошком. Что-то было не так: восхитительный аромат еды содержал какую-то еле слышную, но опасную нотку. Бурька чихнула, осторожно обошла отравленную приманку и начала карабкаться по ржавой стенке мусорного бака. Спрыгнула вниз, зашуршала грязными газетами, выедая селедочные пятна. Попробовала на вкус упаковку из-под шоколада: алюминиевая фольга оглушительно загремела в ночной тишине. Бурька испугалась, замерла. Потом ткнулась острой мордочкой в пустую банку из-под шпрот. Вылизала остатки масла, проглотила чудом сохранившийся кусочек золотистой рыбьей шкурки. На миг в крысином воображении возникла непонятная картина: чудовищная по размеру синяя лужа до горизонта, с волнующейся, беспокойной поверхностью. А над ней – туго наполненная ветром огромная тряпка цвета молодой травы.

Помотала головой, отгоняя наваждение. Проникла глубже в контейнер и наконец-то обнаружила настоящий клад – завернутые в бумагу куриные косточки. Жадно набросилась на еду.

Теперь можно было не беспокоиться за детей. Молоко для них будет.

* * *

Генеральный секретарь хмуро оглядел собравшихся. Председатель КГБ Крючков сидел прямо, сложив руки на кожаной папке, похожий на зануду-отличника. Шеварднадзе, яростно жестикулируя, что-то шептал на ухо Яковлеву. Министр обороны Язов демонстративно устроился подальше от этой парочки, у окна. Глядел на заметавший Москву снег, думал о чем-то. Может, вспоминал, как в декабре 1944-го в такую же метель поднимал хриплым матом в атаку свою стрелковую роту, когда добивали немца в Курляндии.

Горбачёв постучал карандашом, прокашлялся и начал совещание:

– Так сказать, товарищи, начнем. Здесь совсем ограниченный круг – по-свойски обсудим, так сказать. Без протоколов. Считайте, заседание малого Политбюро. Что будете сказать, Эдуард Амвросиевич?

Министр иностранных дел вскинулся, быстро заговорил. Как всегда, когда он волновался, стал сильнее грузинский акцент.

– Да, я буду ска… Я скажу! Мы, товарищи, несем ответственность перед партией, перед всей страной! Страной Советов! Столько усилий сейчас предпринимается, чтобы изменить старый, неверный образ Советского Союза. Пугающий, прямо говорю, образ для мирового сообщества! И что же наши военные товарищи, а? Опять гадят. В Монголии подняли по тревоге тридцать девятую армию, устроили учения. Я сейчас не про то, сколько они топлива сожгли, хотя скоро посевная – каждый литр бензина на счету. А про то, что очень напугали соседей! Звонили мне из Пекина, возмущались китайские товарищи…

Язов грохнул кулаком, перебил:

– Да кому они тут товарищи? Если только тебе, Эдик… не буду рифмовать. Китай – потенциальный противник! Пусть не расслабляются и знают: если что – получат по сопатке.

Шеварднадзе покраснел от злости, развел руками, апеллируя к генсеку:

– Вы это видели, Михаил Сергеевич? Вся разрядка – псу в дупло.

– Под хвост, так сказать, – поправил Горбачёв, – если псу, то надо говорить "под хвост".

– Да ему везде дупла мерещатся, менту недоделанному! – хохотнул министр обороны.

Шеварднадзе закипел, как чайник, – сейчас крышку паром в потолок шарахнет. Терпеть не мог, когда ему напоминали о должности министра внутренних дел Грузии.

– Ну знаете, Дмитрий Тимофеевич, ваше хамство ни в какие ворота не пролезет!

Язов довольно кивнул:

– Да уж, у меня хамство знатное! Не то, что у тебя.

– А-а-ыть! – Эдуард Амвросиевич задохнулся. Схватил графин, начал наливать воду в граненый стакан. Руки дрожали. Вмешался Яковлев, мягко сказал:

– Дмитрий Тимофеевич, ты и вправду того… Переборщил. А монголы и китайцы действительно волнуются.

– Да пофиг, пусть волнуются. У девок всегда так: боятся без целки остаться, хы-хы!

Тут не выдержал Крючков, завизжал:

– Прекратите, товарищ генерал армии! Здесь вам не казарма!

– Точно, не казарма, – вздохнул Язов. – А жаль. Попадитесь вы мне в армии – я бы вас всех научил Родину любить! Валенком по хребту.

Растерянный Яковлев, постный Крючков, багровый Шеварднадзе со стаканом в трясущейся руке умоляюще смотрели на Горбачёва. Михаил Сергеевич заговорил:

– Тогда когда тогда партия сражается за повышение международного авторитета СССР, надо быть осторожнее, товарищ Язов. Есть такая мысль, что будем договариваться с китайцами и сокращать военное присутствие на Востоке. Ни они против нас не собираются, ни мы против них, в конце концов соседи, и давайте из-за этого отношения, в конце концов.

Понять словесную конструкцию генсека оказалось не под силу. Инициативу взял на себя Яковлев:

– И поэтому, Дмитрий Тимофеевич, необходимо предельно уменьшить активность армии на китайской границе. Будем с соседями по-хорошему договариваться. Никаких опрометчивых действий без одобрения Политбюро не предпринимать. Я правильно вас понял, Михаил Сергеевич?

Горбачёв покрутил в воздухе рукой, кивнул:

– Все верно, так сказать. Мы сейчас тем более что должны быть едины, идти с еще большим забралом! Особенно учитывая мартовские выборы на съезд народных депутатов и попытки некоторых товарищей противопоставить себя партии.

Все поняли: на Ельцина намекает, который выдвинул свою кандидатуру по Московскому округу. Глубоко заноза в сердце засела у Михаила Сергеевича. Ох, глубоко!

Язов обозлился, сплюнул под ноги. Встал, пошел вон, не прощаясь. Уже выходя из кабинета, пробурчал – негромко, но все расслышали:

– А чего – "некоторые товарищи"? Победит Борька на выборах, как пить дать.

Оставшиеся испуганно поглядели на помрачневшего Горбачёва. Начали наперебой успокаивать: мол, ерунда – никто за Ельцина голосовать не будет!

Михаил Сергеевич смотрел на странно заострившиеся, посеревшие лица соратников и тоскливо думал: "Сейчас задницу лижут, а чуть ослабею – съедят. Сожрут меня с потрохами, крысы".

Все последние дни Марат ходил, как блаженный – не слышал никого, переспрашивал по нескольку раз. Улыбался не к месту. Викулов, только что вернувшийся из свадебного отпуска, тоже пребывал в счастливой прострации, из-за чего план ремонтных работ его взвода трещал по всем швам. Серёга терял чертежи, забывал выключать паяльник, едва не устроив пожар.

Подполковник Морозов, щеголявший новыми погонами, глядя на эту парочку, плевался:

– Вот наказание, а! Не лейтенанты, а день открытых дверей в дурдоме! То за Наполеона воюют, то под юродивых косят.

На совещании друзья сели за последним столом, рядом с Димкой Быкадоровым из бронетанкового батальона. Викулов вытащил тетрадку, начал кропать письмо любимой жене Танечке. Грыз ручку, мечтательно закатывал глаза, каждые полминуты снимал и протирал очки.

Пока начальник базы нудно подводил итоги учений, бубня по бумажке цифры и номера подразделений, Быкадоров вполголоса травил очередную байку, на этот раз из училищной жизни:

– У нас на потоке, в соседней роте, "крысу" поймали. Прикинь, Марат: у своих же однокурсников из тумбочек тырил ерунду всякую: магнитофонные кассеты, перочинные ножи. Даже мелочь из карманов!

Тагиров осуждающе покачал головой, заметил:

– Вот скотина! Пришибли его?

Для "крыс", ворующих последнее у товарищей, что в армии, что в тюрьме судьба простая: "темная", презрение и ежедневные унижения до конца срока. Часто бывает – "крыса" не выдерживает, вешается. Нет более позорного преступления, даже стукачам меньше достается.

– Хотели с балкона скинуть, но офицеры отбили. А у этого гада отец оказался крутой – полковник из штаба округа. Их ротный папаше позвонил, говорит: так мол и так, загваздался ваш сынок по полной, пусть сам рапорт пишет и добровольно валит из училища, а то до выпуска не доживет. Полковник примчался, с начальством договорился как-то. И переводят к нам этого кадра в роту. Нас командир предупредил: никаких синяков. Если признают пострадавшим, вообще никогда из училища убрать не смогут, дотянет до диплома. Делайте что хотите – презирайте, бойкот объявляйте. Бить нельзя.

– И что же вы, терпели этого хмыря до выпуска? – сочувственно спросил Тагиров.