- Я надеюсь, товарищ командир, - заговорил он бархатным, устоявшимся басом, - меня привели сюда не для того, чтобы наблюдать, как вы обнимаетесь. Разберитесь, пожалуйста. У меня совершенно нет никакого желания проводить время в вашем обществе.
Я вопросительно посмотрел на Браслетова.
- Я этому гражданину объяснил, товарищ капитан, что мы его задерживаем до выяснения обстоятельств. У него обнаружены редкие книги, оригиналы каких-то старинных рукописей и писем…
Человек профессорской наружности резко обернулся к Браслетову.
- По-вашему, обыкновенные граждане не могут иметь экземпляры редких книг, рукописей, картин?
- Могут, конечно, - сказал Браслетов. - Но зачем все это именно вам? Вы не научный работник, не литературовед, вы завхоз института… Во всем этом надо разобраться. Поэтому мы вас и задержали. Наведем справки, выясним… Проведите гражданина во двор. - И когда человека увели, Браслетов пояснил: Очевидно, во время эвакуации литературных ценностей часть их он присвоил себе. Я в этом уверен. - Браслетов, вдруг прервавшись, с изумлением посмотрел на меня, затем на Нину, и тонкие дуги его бровей взмахнули под козырек фуражки. - Простите, не имею чести знать.
- Нина, жена.
- Где же вы ее прятали?
- Она сама пряталась, - сказал я, смеясь. - В тылу. Только не в нашем, а в немецком. Успела побывать у фашистов в плену. Чудом спаслась… Еще большим чудом очутилась здесь!
Мне стало вдруг до бесшабашности весело и легко, и все - люди, находившиеся в помещении, их жалобы и угрозы, улицы, заполненные беженцами, несметные фашистские орды, нависшие над столицей, дни, полные тревог и забот, - все это вдруг отхлынуло от меня, все это заслонила собой Нина.
- Дима, на нас смотрят, - прошептала она.
В зале все притихли. Бойцы несколько смущенно улыбались, наблюдая за мной: они ни разу не видели меня в таком необычном состоянии. Задержанные их все приводили и приводили, - примолкнув, с удивлением смотрели на Нину, которой удалось вырваться из фашистского плена.
Чертыханов подошел к Браслетову, что-то ему шепнул, и комиссар сказал негромко:
- Идите туда. - Он кивнул на стеклянную перегородку. - Мы тут разберемся…
Мы прошли в комнату без света и остановились у незанавешенного окна. Нам был виден двор, обнесенный кирпичной стеной. Во дворе, во мглистом углу, толпились задержанные. Одни из них стояли, привалившись спиной или плечом к кирпичной кладке, другие сидели на корточках, третьи прохаживались, чтобы согреться. Я различил высокого, с седой головой инженера и рядом с ним маленького часовщика в длиннополом пальто; он размахивал рунами, видимо, что-то доказывал инженеру.
- Как ты меня нашла? - спросил я Нину.
- Тоня привела.
- Где она?
- На крыльце с лейтенантом разговаривает. - Нина смотрела во двор, не поворачиваясь ко мне, и я видел ее затушеванный сумраком тонкий профиль. Ты был ранен?
- Да.
- Я так и думала: с тобой что-то случилось… - Она осторожно погладила мою руку. - Война только началась, а ты уже был ранен… А впереди еще так много всего… тяжелого, страшного… Иногда отчаяние берет: вынесем ли… Я страшусь за тебя. Как о тебе подумаю, так душу просто жжет…
- А я все время думал о тебе, - сказал я. - И часто ругал себя за то, что не настоял на своем тогда в лесу под Смоленском, не взял тебя с собой.
- Не настоял, потому что знал: не пошла бы.
Нина по-прежнему глядела в темный двор, где народу возле каменной стены скапливалось все больше.
- Что это за люди? - спросила она.
Я ответил, помедлив, - мне не хотелось говорить о них:
- Люди… Не очень высокого достоинства…
- За что вы их задержали? Что будете с ними делать?
- Завтра установим, кто в чем виноват, часть из них наверняка расстреляем, - сказал я. Нина зябко передернула плечами, прижала руки к груди, ничего не сказала. - Это необходимо, Нина.
- Я знаю.
- Когда ты приехала в Москву?
- Сегодня утром.
- Что с тобой было?
- Не спрашивай, Дима. - Нина порывисто сжала мою руку. - Пожалуйста. Рассказывать очень долго. Как-нибудь после. Я устала и смертельно хочу спать. Кажется, проспала бы неделю. - Она отступила от окна. - Я пойду, Дима…
- Я тебя провожу.
Лейтенант Тропинин попрощался с Тоней у дверей.
- Я ненадолго, скоро вернусь, - сказал я Тропинину. - Постарайтесь по документам проверить задержанных.
14
Чертыханов и Тоня шли по улице впереди меня и Нины.
- Сколько времени ты пробудешь в Москве? - спросил я.
- Не знаю. А ты?
- Тоже не знаю.
- Когда мы увидимся?
- Завтра. Обязательно завтра.
Нина остановилась и, чуть запрокинув голову, посмотрела мне в лицо.
- Я ужасно соскучилась, Дима, сил моих нет! - Глаза ее влажно блеснули. Я осторожно обнял ее и поцеловал. Мы стояли, обнявшись, долго, безмолвно, несчастные и счастливые одновременно. Над нами нависали осенние тучи, исхлестанные фиолетовыми, как бы упруго звенящими струями, нас окружала тяжелая, каменная тишина, а темнота, казалось, была живая, шатающаяся от зарев. В висках у меня сильными толчками билась кровь…
В это время на Большой Бронной раздались крики: "Стой, стой!", одиночные выстрелы, затем последовал взрыв.
Чертыханов подбежал ко мне.
- Товарищ капитан, это наши!
Я посмотрел на Нину и Тоню.
- Одни доберетесь?
- Конечно, - ответила Тоня. - О нас не тревожься.
- Тогда уходите! - До завтра, Нина!..
Мы побежали к тому двору, откуда слышалась стрельба. Из ворот выкатилась грузовая машина. Она на секунду плеснула нам в глаза вспышкой фар, ослепила.
- Стой! - заорал Чертыханов, взмахнув автоматом. - Стой, говорят!
Правая дверца кабины приоткрылась, и в ответ ударил выстрел. Пуля тонкой струной пропела возле моего уха. Машина круто свернула вправо и рванулась вдоль улицы, в темень.
- Уйдет! - крикнул я.
- Не уйдет. - Чертыханов упал на одно колено и выпустил вслед удалявшейся машине одну очередь, затем вторую. Слышно было, как лопнули баллоны, мотор тяжко взревел и обода колес застучали по булыжнику…
Из машины выпрыгнуло четыре человека: двое из кабины и двое из кузова. Один из них, приостановившись на секунду, размахнулся и швырнул в нашу сторону гранату. Я едва успел крикнуть: "Ложись!" Граната взорвалась на тротуаре, возле окна полуподвала. Но человек, кинувший гранату, споткнулся: Чертыханов успел выстрелить в него.
К нам присоединилось двое бойцов - Петя Куделин и второй, видимо, раненный: он морщился и тихо вскрикивал от боли…
- До батальона дойдешь? - спросил я красноармейца. Тот кивнул. - Тогда иди. Там перевяжут.
Чертыханов влетел во двор, где скрылись бежавшие. Я поспешил за ним. Во дворе было темно и тихо. Прокофий скомандовал кому-то:
- Стой! Стрелять буду! - и выстрелил.
Завернув за угол сарая, я увидел прямо перед собой человека с круглым лицом, с железным, спрессованным навечно ежиком волос; он стоял, прислонившись спиной к стене, на меня глядели черные дыры вместо глаз. Он медленно занес руку, должно быть, с гранатой-"лимонкой", Чертыханов успел прикладом ударить по его руке, "лимонка" шлепнулась к ногам, и Прокофий сильным пинком отбросил ее; она ударилась в дровяной сарайчик и взорвалась. И где-то в глубине следующего двора раздался испуганный крик: "Немцы! Немцы в Москве!"
Здоровенный детина с черными дырами вместо глаз привычно выхватил из кармана нож и рванулся ко мне. И тогда я выстрелил в него в упор. Человек протяжно и глухо застонал и грохнулся на землю.
- Готов, - отметил Чертыханов.
- Возьми у него документы, - сказал я.
Чертыханов наклонился над убитым.
- Документов целый воз!..
Подошел Петя Куделин, горячий от возбуждения и в то же время огорченный.
- Сбежал, товарищ капитан. Все дворы проходные, разве найдешь… Не подоспей вы - все удрали бы.
- Никуда бы они не удрали, Петя, - успокоил я его. - Не мы, так другие схватили бы…
Мы вернулись к грузовику. Чертыханов влез в кузов и развязал брезент, прикрывавший груз. Я встал на скат и тоже заглянул через борт. В кузове аккуратно были уложены штуки мануфактуры, шерстяных и шелковых тканей, банки с консервами, мешки с мукой и сахаром, плетеные корзины с водкой и коньяком. А на самом дне - два мешка с тяжелыми четырехугольными предметами. Прокофий развязал мешок, вытащил один такой предмет и сказал:
- А напоследок - деньги, товарищ капитан. - Еще раз посветил фонариком и уточнил: - Тридцатки. Только из-под печатной машины. И во втором мешке тоже деньги, но, должно быть, сотенные: пачки-то побольше и потяжелее… Вот это хапанули! Вот это работа, товарищ капитан!..
- Ладно, - сказал я, спрыгивая с колеса. - Завяжи мешки так, как было. Дай мне фонарь.
Я осветил скаты. Они были прострелены в нескольких местах и изрублены ободами.
- Не дотянем, товарищ капитан, - сказал Чертыханов. - Разве на таких колесах доедешь?..
- На первой скорости доберемся, - ответил я. - Садись, Петя…
Чертыханов, свесившись через борт, заглянул ко мне в кабину.
- Товарищ капитан, давайте по пачечке захватим деньжишек-то, а? Все равно ведь несчитанные. Хоть гульнем напоследок вдоволь, как по нотам. Лицо его висело передо мной - лбом книзу - желтое, как фонарь. Он, прищурясь, смотрел на меня, ожидая, что я отвечу.
- Бери, если хочешь, - небрежно сказал я. - Хочешь пачку, хочешь две. Пожалуйста.
Желтый фонарь качнулся, взлетая вверх.
- Н-да, - проворчал Чертыханов. - Огорошили вы меня своим великодушием. Лучше бы накричали…
Я рассмеялся.