Сычев сокрушенно покачал головой.
- Ведь не задержи тебя, улизнул бы под шумок-то… Война, мол, все спишет, любую пакость… О людях и забыл небось. А у них - детишки… Вот, объясняйся с рабочими.
- Не казни душу, Василий Иванович, - простонал Кондратьев. - Лучше убей… - Он съежился, будто стал меньше ростом, и невольно отодвинулся за спину рослого Мартынова.
- Выдавайте-ка его нам, - потребовала Варвара. - Мы с ним расправимся по-своему, он у нас получит все сполна - с премиальными!
Кольцо вокруг нас угрожающе сомкнулось, и Кондратьев прошептал Мартынову умоляюще:
- Заслони, ради бога… - Жалкий, потерянный, он бормотал что-то невнятное, должно быть, читал молитву, готовясь принять расправу.
- Ты чего прячешься за чужую спину, герой! - с издевательской насмешкой пропела Варвара Кондратьеву. - Шкодлив, как кот, а труслив, как заяц! Иди-ка на солнышко! - Она схватила его за ухо и вытащила из-за спины Мартынова. Ну, посмотри, жулик, кого ты хотел обворовать! - Она беспощадно трепала его за ухо и приговаривала, смеясь и озоруя: - Гляди, падаль, запоминай!.. Ах ты, тихоня! В церковь ходишь, богу свечки ставишь, поклоны бьешь, а сам чем занимаешься?! Вот тебе, вот!..
Кондратьев болтал головой и что-то мычал от боли и стыда.
- Варвара Филатова его доконает. Это точно. Не баба - огонь, - не то испуганно, не то восхищенно сказал Сычев.
Варвара пригнула голову Кондратьева к самой земле.
- Вставай на колени, жулик, проси прощения.
Кондратьев подогнул дрожащие ноги, промямлил невнятно:
- Простите, люди добрые…
Пожилая женщина с худым, исплаканным лицом, обвязанным шалью, глядела на него и горестно качала головой.
- И как же тебе не стыдно, злодей!.. Тебя за это и в острог посадить впору…
- Нечего ему делать в остроге! - крикнула Варвара с диковатым смешком. - Только место будет занимать! Лучше удавить его! Как, бабы?
Кондратьев, обезумев от страха, шарахнулся к Мартынову, ища защиты, Варвара засмеялась беззлобно и заразительно.
- Куда уполз, крыса!
Я остановил ее.
- Хватит. Не беспокойтесь, он свое получит.
Варвара распрямилась, лихие глаза сощурились вызывающе, ноздри затрепетали, а ямки на тугих щеках заиграли заметнее.
- Пожалел! Гляди на него! - Она ударила ладонью о ладонь. - Руки о такую мразь марать противно!.. - И, подступив ко мне вплотную, заговорила все с тем же веселым вызовом: - Ты мне вот что скажи, товарищ командир: почему одни убегают подальше от немцев. а мы должны торчать в этой темной, прокопченной конуре от зари до зари, даже поесть некогда, на сон - считанные минуты? Нам одним выполнять лозунг "Все для фронта!"? Нам одним собирать автоматы, "лимонки" и ждать, когда немец накроет нас бомбой или схватит живьем? Почему, я спрашиваю? - Передо мной, перед самым моим лицом как бы метались ее лихие, с золотистыми точками в зрачках глаза. - Они желают сберечь свои драгоценные жизни, а мы стоим у станков. Мы что же, хуже их? Мы что же, второй сорт? Или мы жить не хотим? Или наши мужья не на фронте? Ну?
Женщины и подростки, уже забыв о Кондратьеве, внимательно и нетерпеливо ждали, что я отвечу.
- Убегают главным образом те, для которых собственная жизнь дороже Родины, - сказал я. - Есть и такие, которые, кроме своей шкуры, хотят спасти и награбленные, присвоенные ценности. Они и панику сеют для того, чтобы под шумок улизнуть из города: не так заметно. И там, подальше от фронта, переждать этот страшный для Москвы момент. Пережить его, ни в чем не нуждаясь… Вместе с ними уходят и те, кто невольно поддался панике…
- Почему же их не задерживают? - спросил старик в очках. Расстреливать на месте, и все тут!
- Вы смогли бы расстреливать, ну, скажем, женщину с ребенком, старуху? А они уходят, тележку с поклажей везут.
Старик недоуменно развел руками.
- Какой из меня стрелок…
- Вот видите… - Я повернулся к Варваре. - Если тебе завидно, что они уходят, собралась бы да следом за ними. Еще не поздно. А ты возле завода бунтуешь, к станку рвешься. Зачем?..
Варвара чуть откинула голову, вглядываясь в меня.
- Ишь чего захотел! Нас насильно отсюда не прогонишь. Нам не только немец - сам черт не страшен!.. Оружие дайте - вот это дело. А то фашист ворвется в цех, чем нам обороняться?
Ее оживленно поддержали подростки:
- Дали бы патронов, автоматы у нас свои…
Чертыханов проворчал хмуро:
- Так вам и дали оружия! Его и на фронте не хватает.
- Оружие вам не понадобится, товарищи, - сказал я. - Немцы в Москву не пройдут!
- Как же не пройдут, если там оружия не хватает! - снова выкрикнул подросток в засаленной кепке.
- А сибиряки уже прибыли или нет? - спросил старик в очках. - Сибиряки немца в Москву не пустят. Это уж точно…
Взвизгнув тормозами, у ворот завода остановилась легковая автомашина. Из нее, хлопнув дверью, стремительно вышел человек в полувоенном костюме, сапогах, гимнастерке, пальто, накинутом на плечи.
- Здравствуйте, товарищи! - сказал он, подходя к народу.
- Что же это делается, товарищ Баканин? - раздалось из толпы. Работать хотим, а нас не пускают…
В это время ворота завода распахнулись, и толпа работниц хлынула во двор.
Баканин, обращаясь ко мне, сказал:
- На третьем заводе такое же положение: народ приходит, а ворота на запоре. Действует вражеская рука. Не иначе. Но рабочие молодцы. Знаете, никакой паники. Только огромная тревога у всех в глазах. - И, повернувшись к шоферу, крикнул:
- Сейчас в райком!
13
Мы возвращались на Малую Бронную усталые и голодные. Ранние сумерки окутывали город. В полумгле навстречу нам двигались колонны рабочих коммунистических батальонов, сформированные, быть может, несколько часов назад. Их обгоняли грузовики с бойцами в кузовах, с пушками на прицепе.
Сотрясая мостовые, оглушая лязгом гусениц, двигались танки - на запад, к линии фронта… Пожилой человек с мешком на плече, указывая на танки, уверенно сказал рядом стоящему:
- Новая марка - Т-34. Немцы боятся их пуще огня!..
Студеный ветер вырывался из закоулков, крутился со свистом, взметывая в высоту обрывки газет, листья, хлестал, обжигая по лицу колючей снежной крупой, и Чертыханов прикладывал ладони то к одному уху, то к другому: пилоточка, державшаяся на затылке, не грела.
- Удивляюсь, товарищ капитан, каким я стал чувствительным, - проворчал он, шагая сзади меня. - Понежнел я на войне, честное слово. Бывало, лютый мороз - а мне хоть бы хны: варежки не носил, уши просто горели, точно оладьи на сковородке. В детстве босиком по снегу бегал к соседям: мамку искал… А тут впору шапкой обзаводиться и в валенки залезать. Отчего бы это, товарищ капитан?
- От потери оптимизма, Прокофий, - сказал я.
Чертыханов приостановился.
- Неужели? А ведь это, пожалуй, верно. Тело согревает душа. Если на душе мрак и пепел, то какое от нее тепло? А почему на душе мрак - вот вопрос… Людишки поведением своим действуют на нервы, точно все время нестерпимо болят зубы.
В штабе я зашел за стеклянную перегородку, сел у стола и мгновенно уснул, уткнув лицо в шершавый, пахнущий дождем рукав шинели. Я смутно слышал, как входили, громко и возмущенно разговаривали и грозили: должно быть, красноармейцы приводили новых задержанных, и те шумели, доказывая свою правоту и обвиняя нас в произволе. Требовали вызвать командира… Чертыханов кому-то сказал негромко:
- Дайте человеку поспать.
Я сознавал, что мне надо проснуться - война не отводит времени для сна, - но чувствовал, что не смогу разлепить веки: сладкая тяжесть склеивала их.
Но вот в мой мозг остро, невыносимо больно вонзилось короткое слово "Нина". Возможно, это было другое слово, лишь похожее на то, которое изнуряло, заставляло душу сжиматься и кричать от тоски. Но для меня оно прозвучало отчетливо и почти оглушительно: "Нина!" Я вскинул голову.
В накуренном помещении неярко горели лампы, и люди безмолвно и смутно, как в густом тумане, двигались за стеклянной перегородкой. Мне казалось, что я еще сплю и вижу какой-то странный сон. Чертыханов осторожно встряхнул меня за плечо.
- Товарищ капитан, Нина пришла.
- Нина? - Я смотрел на него испуганно. Знакомое лицо широко улыбалось от радости, щедрости: известил человека о счастье.
- Жена ваша, - произнес он тихо. - Да оглянитесь же сюда!..
Прямо на меня из окошечка, вырезанного в стеклянной перегородке, смотрела Нина - тускло отсвечивающие черные волосы, темные продолговатые глаза, печально сомкнутый рот. Да, это она, Нина, ее лицо, четко впечатанное в темную раму окна.
- Нина, - произнес я беззвучно, одними губами.
Я протянул руку и притронулся к ее лицу, живая ли: щека была нежная и теплая. Нина коснулась губами моих пальцев, и у меня вдруг закружилась голова, помещение сперва накренилось в одну сторону, затем в другую. Я зажмурился, мне подумалось, что я на какой-то миг потерял сознание…
Чертыханов опять толкнул меня в плечо.
- Товарищ капитан!..
Я выбежал в зал. Нина стояла передо мной, похудевшая, усталая, в черном пальто с серым каракулевым воротничком, шапочку держала в опущенной руке. Из немигающих глаз скатывались тихие и редкие капли слез, и я не решался прикоснуться к ней, лишь смотрел на нее, ощущая в груди радостную боль… Потом она улыбнулась и шагнула ко мне. И тогда я обнял ее.
В зале снова стало шумно. Человек профессорской наружности подошел к нам вплотную, и я увидел перед собой его кустистые черные брови, а с лица точно стекал гудрон - такой интенсивной черноты была его густая борода.