Вот, Жорка, что такое война. Болит у тебя?
- Перелом. Говорят, хуже ранения.
- В госпитале отоспишься, отъешь ряшку. Может, еще и женишься. Да, чего ты тут насчет какой-то девушки...
- Ничего. Что там на огневой? Отбились мы? Чего ты молчишь? Если тихо, значит, отбились. А бой-то идет! Я ведь слышу. Только не пойму где...
В землянке стоял полумрак, и Тимич никак не мог разглядеть выражение лица комбата.
- Понимаешь, Жора, - сказал наконец тот, - пехотинцы, конечно, молодцы, классно сработали... Танков в данный момент на нашем участке тоже нет... - Он вдруг повернулся и сам приблизил свое лицо к Тимичу: - В тылу стреляют! В нашем тылу орудия бьют! А связь не работает, все кабели гусеницами порвали, не могу связаться с дивизионом. Бойцы говорят, будто батареи Самойленко и Левакова раскатали по бревнышку! Теперь вот в тылах неизвестно что. Может, откуда-нибудь со стороны ударили?
Оба с минуту прислушивались к канонаде.
- Коля, прикажи поднять меня наверх, - попросил Тимич.
- Не валяй дурака.
Гречин быстро ушел. Тимич откинулся на спину, прикрыл рукой глаза. Толкая друг друга, в землянку ввалились раскрасневшиеся от мороза Носов, Уткин, Грудин, Кашин и Моисеев, наперебой занимали места возле печки.
- Кашин, чтоб печка была в порядке, не то наш взводный дуба даст.
Кашин - все, что касалось еды или тепла, он выполнял проворно выскочил наружу и через минуту вернулся с патроном под мышкой. Тут же, на глазах у Тимича, треснули гильзой о деревянный столбик, достали миткалевый мешочек с порохом и принялись совать в печку длинные желтые макаронины.
- Матчасть приведите в порядок! - недовольно произнес Тимич. Пока что он здесь был командиром...
Все промолчали.
- А у Кашина морда в крови! - грустно заметил Моисеев.
Кое-кто нехотя повернулся.
- Из уха текет, - определил Гусев, - обыкновенное дело. Рот надо раскрывать, когда стреляют!
И опять замолчали, сонно глядя на огонь. Только Моисеев сидел бледный, как давеча, когда убило Сулаева, пускал слюни. Его опять тошнило.
Осаживая на полном скаку, подъехал верхом командир дивизиона, соскочил с лошади, согнувшись, втиснулся в землянку.
- Загораем? Ничего, сидите.
Свои и чужие потеснились, уступая ему местечко возле тепла, но он не сел, стоя шарил глазами по нарам, заваленным ранеными. Вернулся Гречин, доложил обстановку. Личный состав, по его словам, приводил в порядок материальную часть...
- А сколько у тебя орудий осталось? - спросил с надеждой Лохматов.
- Одно, - ответил Гречин. - Да еще у одного хотим ствол опилить. Может, что и получится.
Помолчали. В свете потухающих огней и без того красное лицо Лохматова казалось багровым.
Отогревшись, семеро оставшихся в живых артиллеристов ушли пилить ствол пушки. Лохматов присел на скамью.
- Скверное дело, мужики. Немцы прорвались.
- Как?! - воскликнули оба лейтенанта.
- Вот так! Прорвались - и все. Не так много, правда, но у нас в тылу и того нет. Солдатам об этом знать необязательно, а вам говорю.
Гречин свистнул.
- Так вот откуда гром!
- Да, оттуда! Громят тылы. Возможно, штаб дивизии. Я пытался связаться с полком - бесполезно. Гусеницами все линии порвали.
- Как же все это случилось, товарищ капитан? - спросил Тимич.
- Как случилось? - Лохматов крепко потер переносицу, будто хотел снять многодневную усталость, но не снял, не сумел снять, долго шарил по карманам - искал папиросы. Он думал о тех, кому обязан был, видимо, рассказать сейчас о том, что произошло час назад на второй батарее. Очень скоро они узнают об этом сами, но узнают скорей всего не так, как было на самом деле, - Самойленко любой комиссии докажет, что был прав, открыв стрельбу без приказа, и тогда комиссия сделает вывод...