Москалев - мужик огромного роста, каждый кулак - в два кашинских, снаряды берет играючи, как сухие поленца.
- Вторррое готово!
- Тррретье готово!
- Четвертое готово!
- Ба-та-ре-я-а-а! - закричал Гречин. - Огонь!!
- Как это заклинили?
- Забили через дульный тормоз в ствол вот такое полешко, пороховые газы и разорвали... Это не диво.
- Обожди. А часовой? Он что, спал?
- Сняли они его. Как и других. Осокина с собой увели.
- Прекратить треп!
Командир орудия сержант Москалев, стоя на бруствере, ловил вместе с ветром команды с КП. Слышит он плохо: перед самой войной ему за отличную стрельбу дали отпуск на десять дней. Вернулся в часть глухим наполовину пьяный тесть "поощрил" зятя дорогого кулаком в ухо...
- Товарищ младший лейтенант! - закричал Грудин. - Нельзя стрелять. Машина.
- Полуторка впереди, - подтвердил Москалев. По дороге, прямо на батарею, мчался автофургон. Тимичу показалось, что он различает лицо человека в квадратном окошечке над кабиной водителя. Позади фургона, используя его как щит, гуськом шли немецкие танки.
Телефонист позвал Гречина к телефону.
- Почему не стреляешь? - грозно спросил командир дивизиона.
- Фургон мешает, товарищ капитан, - ответил комбат.
- Какой еще фургон?
- Не могу знать. Наверное, гражданские едут. А немцы за ним пристроились, идут в кильватере прямо на батарею.
- Приказываю открыть огонь!
- Да куда стрелять? В полуторку?
- Старший лейтенант Гречин, приказываю открыть огонь!
- Но там же люди!
- Пойдешь под трибунал! - раздельно произнес Лохматов.
Гречин бросил трубку. Сидя на месте наводчика, Тимич медленно вращал маховичок азимута.
- Впритык идут...
- Сколько их? - спросил Гречин.
- Вроде шесть.
- Наводи в головного.
- Нельзя, Николай, полуторку заденем.
- Отставить разговоры! Орудиям доложить о готовности.
- А если беженцы с детишками? - спросил Носов.
- Приказываю всем замолчать! - срываясь на фальцет, крикнул Гречин.
Тимич побледнел. В светлом кружке окуляра перед ним прыгало нелепое сооружение с квадратным окошком над кабиной. В этом окошке, теперь уже ясно, виднелось бледное лицо в венчике светлых волос, из окна выбился и, как флаг о капитуляции, трепетал на ветру белый шарф.
- Ба-та-ре-я! - закричал Гречин. - Огонь! "Господи! - отрешенно подумал Тимич. - Люди добрые, которые там... Простите нас!.."
В этот момент полуторка, следуя извилинам дороги, метнулась вправо, открыв широкое тело головного танка...
Сквозь снежный буран Тимич увидел три огненные вспышки: одну слева от танка, другую справа, третью как раз посередине.
- Огонь!
После третьего выстрела головная машина остановилась, остальные начали обходить ее стороной. Сейчас ударят по батарее.
Тимич вскочил с сиденья.
- Грудин, на место! Наводить по головному! Выстрелы орудий следовали один за другим часто, но позади огневой раздались тяжелые взрывы - немцы нащупали батарею. Тимич оглянулся. Судя по звукам, бой шел по всей линии обороны 216-го полка. Гремели орудия среднего калибра - это дрались вторая и третья батареи лохматовского дивизиона, отбивалась от немцев батарея сорокапяток, впереди, ближе к Пухоти, трещали пулеметы.
Три горбатые зенитки с непривычно для них поднятыми казенниками и броневыми щитами выстроились в ряд, развернув длинные стволы с конусами дульных тормозов. И возле каждой по семь мальчишек, о которых он, Тимич, еще ничего не знает...
- Наводить по головному! - упрямо командовал Гречин.
Снова рвануло позади огневой, теперь уже совсем близко. Почему-то немцы все время опережали выстрелы орудий.
- Огонь!
Прямое попадание. Огневики издали дружный вопль. Орудие головного больше не стреляло, танк задымил.
Немцы переменили тактику: они развернулись фронтом и увеличили скорость. Стрелять по ним стало удобней, но снаряды отскакивали от лобовой брони и рвались в воздухе или зарывались в снег.