Руки ее двигались сноровисто, глаза смотрели строго, не по-старушечьи, как раньше, а молодо, смело. От быстрых движений платок съехал, и спутанные, но густые волосы рассыпались по плечам. Сашка не удержался, погладил их здоровой рукой. Женщина сдвинула брови и сердито оттолкнула Сашкину руку. Парень взвыл от боли.
- Тихо, ты, сумасшедшая!
Женщина ахнула, прикрыв ладошкой рот.
- Батюшки, да он же раненый! Ах ты, сердешный! Чего ж не сказал?
- А чего говорить?
- Перевязать надо.
- До своих доберусь, тогда... Да у тебя, наверное, и нечем.
Она подумала, зашла за печку, повозилась там немного и вышла, держа в руках что-то белое. Теперь на ней была только 'вязаная кофта и юбка, сшитая из немецкого упаковочного мешка с орлом спереди и несмываемым номером сзади. Неизвестно почему, Сашку рассмешил этот орел.
- Веселишься? - мрачно сказала женщина. - Чего же не веселился, когда полицаи ехали? - Она с треском разорвала свою сорочку на несколько длинных лоскутков. - А ну, скидавай рубаху, вояка.
Сцепив зубы, Сашка позволил себя раздеть и даже не ойкнул, когда она отдирала присохшую к ране гимнастерку.
- Повезло тебе, - сказал женщина. И Сашка согласился: действительно, повезло. Раны чепуховые, в сорок первом с такими в госпиталь не всегда направляли, а тут он лежит, как путный, и над ним хлопочет если не бывшая медсестра, то уж наверняка человек, знакомый с .такими делами...
Женщина отмыла кровь, смазала раны какой-то мазью, наложила повязку.
- Молодой ты. А я думала, в годах... Ишь, как жизнь тебя тряханула. Тебе куда надо-то? На ту сторону, что ли?
Но он уже спал тем мертвым сном без сновидений и забот, которым спят дети и солдаты и который не так-то легко прервать.
Женщина накинула полушубок и вышла, тихо притворив дверь.
Вернулась она, когда в единственном окошке ее дома потух дневной свет, вынула из-под полы чугунок с картошкой, поставила на стол. Подумав, достала из щели в стенке обломок гребня, маленькое круглое зеркальце и, установив его на подоконнике, принялась расчесывать свои густые, свалявшиеся волосы. Заплетя их в одну тугую косу, она не спеша подошла к печке и, привстав на цыпочки, позвала:
- Солдат, а солдат, вставай, пора!
Он поймал ее руку, потянул к себе...
- Ни к чему это, миленький, - сказала она шепотом, - нагрянут немцы, пропадем ведь. Ты вставай, повечеряй, а там я тебя до реки провожу.
Щурясь от огонька светильника, он торопливо ел холодную картошку, которую, ободрав с нее кожуру, подавали ему ласковые руки женщины.
- Сыночек был у меня, - рассказывала она, не поднимая глаз, - месяца нет, как помер. Закопала в снег... Могилку-то ведь ладить некому да и нечем. Земля как камень. Вот дождусь весны, тогда похороню как след...
- Вы с ним тут и жили, с сыном-то?
- Тут, где же еще! - Она долго молчала, прежде чем выговорить самое главное. - Муж ведь у меня есть...
- Муж?
Она еще ниже наклонила голову.
- В Красной армии служит. - Она судорожно вздохнула, бросила очередную картофелину. - Он там, на фронте, а я здесь...
- Ладно, не переживай, - сказал Сашка, - вернется, будет у вас все чин чинарем. Звать-то как?
- Семеном. А по фамилии Драганов. Сашка поперхнулся картофелиной.
- Как?!
- Чего как? Драганов Семен Михайлович, командир. Чего уставился? Не веришь?
- Верю...
- "Верю", а бельмы таращишь. Небось думал, гулящая? Все вы, мужики, глупые... Правда, не расписанные мы. Без сельсовета обошлось. Не было тогда уж сельсовета, немцы разогнали.
- Писал? Семен, спрашиваю, писал?
- Куда писать, дурачок? Часть ихняя тут недалеко стояла, потом немцы наступили и заняли нас. А их окружили. Потом командир ихний спрашивает, кто, дескать, знает дорогу? Чтоб проводили, значит. Места у нас гиблые. Кто дороги не знает, лучше не соваться, в аккурат в трясину попадешь. А не то просто заблудишься.