- Сидеть бы тебе, Гречин, - сказал Лохматов, - не подавая голоса, а ты вон какой концерт закатил! А они ведь как раз и шли наш концерт послушать. Только не знали, сколько тут инструментов: четыре, восемь или все двенадцать. - Он опять помолчал немного. - В общем, подвел ты нас, Гречин. От усердия подвел. Перестарался.
- Виноват, товарищ капитан, - сказал Гречин, - в другой раз буду ждать приказания.
- Опять не угадал, - сказал Лохматов, - самому надо думать! Самому и решать. Тут у нас и такое может быть...
Он дал шпоры коню. За ним, смешно подпрыгивая в седле, торопился Грищенко.
ТЕЛЕФОНОГРАММА
28 ноября 1943 г.
Начальнику политотдела 201-й СД подполковнику Павлову
По имеющимся у нас сведениям, количество немецких солдат, добровольно складывающих оружие и переходящих на нашу сторону, за последнее время резко сократилось. Предлагаю усилить агитационно-пропагандистскую работу с окруженной группировкой путем радиопередач, разбрасывания листовок и фотографии. Организуйте выступления по радио (через громкоговорители) добровольно перешедших к нам ранее солдат и офицеров тех частей, которые находятся в данном районе. Для разбрасывания листовок направляем в ваше распоряжение самолет У-2 - бортовой номер 283 - с летчиком лейтенантом Демидовым. Этим же рейсом пересылаем первую партию отпечатанных листовок в количестве 100 000 (ста тыс.) и бланков пропусков в количестве 50 000 (пятидесяти тыс.) штук. Используйте все это немедленно. О результатах докладывайте лично мне.
Начальник политотдела армии полковник Горобченко.
Сашка стоял на посту возле начатого днем орудийного ровика. Получасом раньше мимо Сашки прошел лейтенант Гончаров, молодой, здоровый, переполненный счастьем.
Немного погодя появилась Валя. Увидев часового, она смутилась, поправила ушанку и, подойдя к Стрекалову, робко дотронулась до его плеча.
- Ты, Сань, уж никому не говори, ладно? А то ведь сам знаешь, как у нас...
- Знаю, - сказал Сашка.
- Только бы посмеяться...
- Да беги, чего там!
Возле опушки они встретились. Больше Стрекалов ничего не видел. Зная, что впереди лейтенант, он отошел к орудию и, прислонившись к его щитку, долго стоял там, отворачиваясь от ветра, не слыша ничего, кроме его унылого подвывания в голых ветвях кустарника.
Потом он вернулся на прежнее место, полагая, что влюбленным пора возвращаться. Но лейтенанта Гончарова и Вали не было. А по узкому ходу сообщения бежали комбат и сержант Уткин.
- Кто кричал? Я спрашиваю, кто кричал? - Командир батареи смотрел в сторону прибрежной рощи. - Часовой, ты слышал крик?
Нет, крика Стрелков не слышал.
- Может, ты, Уткин, того... Прихвастнул малость?
- Никак нет, товарищ старший лейтенант, - ответил Уткин, - вышел я до ветру, а оттеда крик... Да вы спросите во втором расчете. Я думаю, тот часовой должен слышать. Ветер-то в его сторону...
Не дослушав, Гречин пошел через снежное поле, похожий на огромную черную птицу в своей развевающейся плащ-палатке. Уткин спешил за ним.
Минут через десять комбат вернулся, неся на руках Валю. Уложив девушку на снег, он встал на колени и приник ухом к ее груди.
- Не дышит, - сказал он, поднимаясь, - часовой, иди помоги Уткину.
Гончаров лежал в глубоком снегу вверх лицом и смотрел в небо.
- Товарищ лейтенант! - позвал Сашка. - Андрей! - Сделав шаг, он провалился в снег по колено. - Андрюшка!
- Ты что, контуженный? - сердито спросил Уткин, озираясь по сторонам. - Хочешь дырку в затылок? Учти, у них глаз вострый!
Стрекалов потянул лейтенанта за рукав. Голова убитого откинулась, и сержант увидел его шею, перерезанную почти до позвонков, сочившуюся темной, густеющей на морозе кровью, и белую тонкую полоску подворотничка справа, куда не попала кровь.
- Отгулял парень, - сказал Уткин, помогая вытаскивать лейтенанта на твердое место, - а гимнастерочка-то, видать, еще училищная. Редко он ее надевал. По праздникам только.