Построенные наспех взводы стояли по стойке "смирно", хотя позади, в каких-нибудь трех километрах, шел бой. Последний бой перед отступлением. Необычность и неуместность происходящего сильно действовали на Сашку - тогда еще совсем молодого бойца. Голос высокого пожилого капитана, зачитывавшего приговор, был едва слышен в грохоте орудий. Солдат, построенных в каре, больше волновало творившееся позади них. Оставленная для прикрытия рота, как видно, доживала последние минуты. Зачитав приговор, капитан сложил бумажку вчетверо, убрал в карман гимнастерки и, отойдя в сторону, закурил. Молоденький младший лейтенант с юношескими прыщами на лице вывел и поставил впереди взводов отделение с винтовками, скомандовал: "Равняйсь! Смирно!" Сашка поднял голову, всмотрелся. Преступник был далеко не свирепого вида, скорее жалкий, с физиономией нашкодившего детдомовца. Расстегнутая гимнастерка открывала впалую грудь и тонкую жилистую шею.
- Поверни его спиной, Кутенков, - посоветовал капитан.
- Кру-гом! Кру-гом! - закричал младший лейтенант, и в голосе его слышалось отчаяние.
- Так ему и надо, - почему-то на ухо Сашке сказал стоявший рядом боец без оружия, с палкой в руках, - ему было приказано не оставлять позиции, а он оставил. Понимаешь, ушел - и все!
- Куда ушел? - не понял Сашка.
- В тыл ушел, куда же еще! - ответил другой солдат, справа. - И чего тянут? Чего копаются? - он оглянулся. - Дождутся: немцы всем приведут в исполнение...
Сквозь нарастающий грохот стрельбы Сашка едва различал голос младшего лейтенанта:
- Кру-гом! Кру-гом!
Было странным не то, что команда касалась одного человека, а то, что этот человек не понимал, чего от него хотят.
И вдруг произошло непонятное: приговоренный упал на землю и стал крутиться на животе, отталкиваясь от земли пальцами босых ног.
- Отделение, огонь! - закричал капитан, бросаясь вперед и одновременно вытаскивая из кобуры пистолет. Кое-кто из отделения стал стрелять по живой карусели, но капитан двумя точными выстрелами прекратил страшный спектакль.
В этот момент по высотке, где стояли взводы, и по оврагу начала бить немецкая артиллерия. Занимая оборону на другой стороне оврага, Стрекалов в последний раз увидел "полуторку". Она неслась через поле, напрямик, должно быть, надеясь выскочить на шоссе, которое - это выяснилось позже - уже было занято немцами...
- Прекрати, Семен! - сбрасывая оцепенение, повторил он. - Разберутся где надо! Чего ж самому торопиться на тот свет? Может, еще и помилуют...
Драганов рассмеялся. Сашке показалось, что он быстро трезвеет, на глазах превращаясь в совсем другого Семена - не того, что был в полку, и даже не того, который только что плакал пьяными слезами, а в третьего спокойного, трезвого, расчетливого и холодного, отгородившегося от Сашки стеной непонятной обиды. Не взглянув больше на Стрекалова, он взял у одного из убитых "шмайссер", деловито обследовал его карманы, переложил запасные "рожки" в свои, отстегнул флягу, попробовал содержимое...
- А я ведь понял: ты из-за меня остался. Все передал, что надо, хотел уходить, а тут я... Прости, если можешь.
Где-то недалеко хрустнула ветка. Семен взял автомат, вынул из кармана "лимонку".
- Ну вот и дождались. Захлопнули нас обоих. А вот и машина. Слышишь? Это за нами. Жаль, поторопились. Я ведь, честно говоря, рассчитывал тут в одну деревушку заглянуть... Что глядишь? Думаешь, если рябой, так уж никто и не любит! Любят, Саня. Да еще как любят-то! - Он расправил плечи, потянулся. - На минутку бы к ней! Перед смертью...
- Перестань ныть! - Стрекалов не на шутку разозлился. - Может, еще и Вырвемся. Бывало же не раз такое.
Драганов прислушался, потом осторожно выглянул наружу.
- Тихо чегой-то. Хуже нет - вот так... Хочешь, я тебе про нее расскажу? Про Глафиру?
- Не время, Семен.
- А другого не будет.