Всего за 459.9 руб. Купить полную версию
- У него из-за этого будут неприятности, - сказал я.
- У него уже неприятности, - сказал Эван.
- Почему?
- Меняют администрацию, - сказал Эван. - Новые хозяева хотят другую клиентуру, которая будет тратить деньги, и поставят здесь американский бар. Официанты будут в белых пиджаках, Хем, и их предупредили, что им придется сбрить усы.
- Они не смеют так поступить с Андре и Жаном.
- Не должны бы сметь, но поступят.
- Жан всю жизнь в усах. Это драгунские усы. Он служил в кавалерийском полку.
- Ему придется их сбрить.
Я допил виски.
- Месье, еще виски? - спросил Жан. - Виски, месье Шипмен?
Его доброе худое лицо трудно было представить себе без вислых усов, и лысое темя блестело под прилизанными прядками.
- Не надо, Жан, - сказал я. - Зачем рисковать.
- Никакого риска, - тихо сказал он нам. - У нас тут кавардак Многие уходят.
- Не нужно, Жан.
- Entendu, Messiers, - громко сказал он.
Он ушел в кафе и вернулся с бутылкой виски, двумя большими стаканами, двумя десятифранковыми блюдечками с золотой каймой и бутылкой шипучки.
- Нет, Жан, - сказал я.
Он поставил стаканы на блюдечки, налил почти дополна виски и унес бутылку с остатками в кафе. Мы с Эваном прыснули немного воды в свои стаканы.
- Хорошо, что Достоевский не познакомился с Жаном, - сказал Эван. - А то спился бы до смерти.
- А мы что с этим будем делать?
- Выпьем, - сказал Эван. - Это протест. Это акция.
В следующий понедельник, когда я утром пришел в "Лила" работать, Андре подал мне bouvril - чашку мясного экстракта с водой. Андре был невысокий блондин, и там, где у него раньше щетинились усы, теперь было голо, как у священника. На нем был белый пиджак американского бармена.
- А Жан?
- Он будет только завтра.
- Как он?
- Ему было труднее примириться. Всю войну он прослужил в полку тяжелой кавалерии. У него Croix de Guerre и Médaille Militaire.
- Я не знал, что он был так тяжело ранен.
- Нет. Он был ранен, конечно, но Мé-daille Militaire не за это. За храбрость.
- Скажите ему, что я о нем спрашивал.
- Обязательно, - сказал Андре. - Надеюсь, он скоро сможет примириться.
- Пожалуйста, передайте ему привет и от мистера Шипмена.
- Мистер Шипмен у него, - сказал Андре. - Они работают в саду.
15
Посланец Зла
Последнее, что сказал мне Эзра, перед тем как уехать с Нотр-Дам-де-Шан в Раппало:
- Хем, возьмите эту банку опиума и отдайте Даннингу только тогда, когда она будет ему необходима.
Это была большая банка из-под крема; когда я отвинтил крышку, внутри оказалась темная липкая масса, пахшая плохо очищенным опиумом. Эзра, по его словам, купил ее у повара-индуса на авеню Опера около Итальянского бульвара, и она стоила дорого. Я подумал, что она происходит из "Дыры в стене", пристанища дезертиров и торговцев наркотиками во время Первой мировой войны и после. "Дыра в стене" была узким баром, почти коридором, с красным фасадом на Итальянской улице, а черным ходом она когда-то соединялась с коллектором, по которому якобы можно было добраться до катакомб. Даннинг же был Ральф Чивер Даннинг, поэт, который курил опиум и забывал есть. Когда он курил слишком много, он мог только пить молоко и писал terza rima, за что его полюбил Эзра, находивший в его поэзии и другие достоинства. Даннинг жил в том же дворе, что и Эзра, и за несколько недель до отъезда из Парижа Эзра вызвал меня на помощь к умиравшему Даннингу.
"Даннинг умирает, - значилось в записке. - Пожалуйста, приходите сейчас же".
Даннинг, похожий на скелет, лежал на матрасе и в конце концов несомненно умер бы от недоедания, но мне удалось убедить Эзру, что мало кто умирает, разговаривая закругленными фразами, и я еще не видел человека, чтобы умер, разговаривая терцинами, и сомневаюсь, что даже Данте это удалось бы. Эзра возразил, что Даннинг не разговаривает терцинами, и я сказал, что, может быть, терцины мне послышались, поскольку я спал, когда Эзра меня вызвал. В общем, просидев ночь в ожидании смерти Даннинга, мы препоручили дело врачу, и Даннинг был увезен в частную клинику для дезинтоксикации. Эзра гарантировал оплату счетов и заручился содействием, не знаю каких уж там поклонников поэзии Даннинга. Мне же была поручена только доставка опиума в случае чрезвычайной ситуации. Это была священная обязанность, возложенная Эзрой, и я только надеялся, что смогу оказаться достойным и правильно определить момент возникновения этой чрезвычайной ситуации. Она возникла однажды воскресным утром, когда во дворе лесопилки появилась консьержка Эзры и крикнула наверх, в открытое окно, где я изучал программу скачек:
- Monsieur Dunning est monté sur le toit et refuse catégoriquement de descendre.
Пребывание Даннинга на крыше и категорический отказ спуститься представлялись ситуацией чрезвычайной, я достал банку с опиумом и пошел с консьержкой, маленькой нервной женщиной, которая была очень взволнована происходящим.
- У месье есть то, что требуется? - спросила она меня.
- Безусловно, - сказал я. - Не будет никаких сложностей.
- Месье Паунд думает обо всем, - сказала она. - Он сама доброта.
- Согласен, - сказал я. - И я скучаю по нему каждый день.
- Будем надеяться, что месье Даннинг поведет себя разумно.
- У меня для этого все необходимое, - заверил я ее.
Когда мы подошли к их двору, консьержка сказала:
- Он спустился.
- Должно быть, знал, что я иду.
Я поднялся по наружной лестнице к квартире Даннинга и постучался. Он открыл. Он был худ и казался необычно высоким.
- Эзра просил принести вам это, - сказал я и отдал ему баночку. - Он сказал, вы поймете, что это.
Он взял баночку и посмотрел на нее. Потом бросил ее в меня. Она попала мне в грудь или в плечо и покатилась по лестнице.
- Сволочь, - сказал он. - Мерзавец.
- Эзра сказал, что она вам может понадобиться, - сказал я.
В ответ он бросил в меня молочную бутылку.
- Вы уверены, что она вам не нужна? - спросил я.
Он бросил еще одну молочную бутылку. Я ретировался, и он запустил мне в спину еще одной бутылкой. И захлопнул дверь.
Я подобрал баночку, слегка треснувшую, и положил в карман.
- По-моему, он не захотел подарка от месье Паунда, - сказал я консьержке.
- Может быть, он теперь успокоится, - сказала она.
- Может быть, у него был свой, - сказал я.
- Бедный месье Даннинг, - сказала она.
Любители поэзии, организованные Эзрой, в конце концов снова пришли на выручку к Даннингу. Мое и консьержки вмешательство оказалось безуспешным. Треснувшую банку с предполагаемым опиумом я завернул в пергамент и тщательно упаковал в старый сапог для верховой езды. Через несколько лет, когда мы с Эваном Шипменом освобождали квартиру от моего имущества, сапоги нашлись, но банки не было. Не знаю, когда на самом деле умер Даннинг и умер ли - и почему бросался в меня молочными бутылками: то ли потому, что я с недоверием отнесся к его первому умиранию той ночью, то ли моя личность была ему неприятна. Но помню, какое ликование вызвала у Эвана Шипмена фраза: "Monsieur Dunning est monté sur le toit et refuse catégoriquement de descendre". Он считал, что в ней есть что-то символическое. Не знаю. Может быть, Даннинг счел меня агентом Зла или полиции. Знаю только, что Эзра старался помочь Даннингу, как помогал многим людям, и надеюсь, что Даннинг в самом деле был таким хорошим поэтом, каким его считал Эзра. Для поэта он довольно метко бросал молочные бутылки. Впрочем, Эзра, великолепнейший поэт, при этом отлично играл в теннис. А Эван Шипмен, который был прекраснейшим поэтом и искренне безразличным к тому, будут ли когда-нибудь опубликованы его стихи, считал, что это должно остаться тайной.
- Нам в нашей жизни, Хем, нужно больше настоящей тайны, - сказал он мне однажды. - Писателя, полностью лишенного честолюбия, и действительно хорошего неопубликованного стихотворения - вот чего нам больше всего не хватает сегодня. Есть еще, конечно, проблема прокорма.
Я не видел ничего написанного об Эване Шипмене, об этой части Парижа и о его неопубликованных стихах, поэтому и счел важным включить его в свою книгу.