Всего за 459.9 руб. Купить полную версию
Так что я обходился очень дружественно и с ним, и с его журналом; когда у него опять открылось кровохарканье и он перед отъездом из Парижа попросил меня вычитать журнал после наборщиков, которые не знали английского, я вычитал. Один раз я присутствовал при кровохарканье - тут все было без дураков, я понимал, что ему недолго осталось, и был доволен тем, что в этот период, тяжелый и для меня самого, могу быть особенно ласков с ним, и с удовольствием называл его Эрнестом. К тому же я любил и уважал его соиздательницу. Она мне премию не обещала. Она хотела только выпускать хороший журнал и хорошо платить авторам.
Однажды, несколько лет спустя, я встретил на бульваре Сен-Жермен Джойса, возвращавшегося с утреннего спектакля. Он любил послушать актеров, хотя их уже не видел. Он предложил выпить с ним, мы зашли в "Де Маго" и заказали по хересу, хотя всюду пишут, что пил он только швейцарское белое вино.
- Что вы скажете о Уолше? - спросил он.
- О мертвых или хорошо, или ничего.
- Он обещал вам премию? - спросил Джойс.
- Да.
- Так я и думал, - сказал он. И немного погодя спросил: - Как думаете, а Паунду обещал?
- Не знаю.
- Его не надо спрашивать, - сказал Джойс.
И мы оставили эту тему. Не помню, когда умер Уолш. Это было задолго до встречи с Джойсом. Но помню, что рассказал Джойсу о нашем с Уолшем знакомстве у Эзры, о барышнях в длинных манто, и помню, что его развлекла эта история.
14
Эван Шипмен в "Лила"
С тех пор как я открыл библиотеку Сильвии Бич, я прочел всего Тургенева, всего, что было, Гоголя на английском, Толстого в переводах Констанс Гарнет и английские переводы Чехова. В Торонто, до того как мы приехали в Париж, мне говорили, что хорошие и даже замечательные рассказы писала Кэтрин Мэнсфилд, но читать ее после Чехова было все равно что слушать манерные истории молодой старой девы после выразительных рассказов знающего врача, который был хорошим и простым писателем. Мэнсфилд была как безалкогольное пиво. Лучше пить воду. Но от воды в Чехове была только прозрачность. Были рассказы, казавшиеся просто журналистикой. Но были и чудесные.
У Достоевского было то, чему можно было поверить, и то, чему невозможно было, но кое-что настолько правдивое, что меняло тебя, пока ты читал; о хрупкости и безумии, пороке и святости, о сумасшествии азартной игры ты узнавал так же, как о дорогах и пейзажах у Тургенева, о передвижениях войск, топографии, об офицерах и солдатах и о боях у Толстого. По сравнению с Толстым то, как описывал гражданскую войну Стивен Крейн, кажется блестящими фантазиями больного мальчика, который никогда не видел войны, а только читал хронику, и описания боев, и смотрел фотографии Брэйди, - то, что я читал и видел в доме деда. До "Пармской обители" Стендаля я ничего не читал о настоящей войне, кроме Толстого, и прекрасный кусок о Ватерлоо у Стендаля - скорее вкрапление в изрядно скучной книге. Набрести на целый новый мир литературы, располагая временем для чтения в таком городе, как Париж, где можно было хорошо жить и работать, даже если ты беден, - это как будто тебе досталось целое сокровище. Это сокровище можно было взять с собой в путешествие, и в горах Швейцарии и Италии, где мы жили, пока не открыли для себя Шрунс в высокогорной долине в австрийском Форарльберге, всегда были книги, так что ты жил в новооткрытом мире снегов, лесов, ледников, с его зимними трудностями, в горной хижине или деревенской гостинице "Таубе", а вечером мог жить в другом, чудесном мире, который тебе открыли русские писатели. Сперва были русские, потом все остальные. Но долго были только русские.
Помню, когда мы с Эзрой возвращались после игры в теннис на бульваре Араго и он позвал меня к себе выпить, я спросил его, что он думает о Достоевском.
- Сказать по правде, - ответил он, - я русских вообще не читал.
Это был честный ответ, и других я никогда от него не слышал, но мне было обидно: вот человек, которого я любил и больше всех уважал как критика, человек, который верил в mot juste - единственное верное и точное слово, - который научил меня не доверять прилагательным, как я научился позже не доверять определенным людям в определенных обстоятельствах, - и я не могу узнать его мнение о писателе, который почти никогда не использует mot juste и при этом может порой сделать своих людей такими живыми, как мало кто еще.
- Держитесь французов, - сказал Эзра. - У них можно многому научиться.
- Знаю, - сказал я. - Мне у всех надо многому научиться.
Потом я вышел от Эзры и по улице с высокими домами направился к нашему жилью над лесопилкой во дворе; в конце улицы виднелись голые деревья, а дальше, за ними и за широким бульваром Сен-Мишель - фасад дансинга "Баль буллье"; я открыл калитку, прошел по двору мимо свеженапиленных досок, положил ракетку в прессе у лестницы и крикнул наверх, но дома никого не было.
- Мадам ушла, и bonne с ребенком тоже, - сказала мне жена хозяина лесопилки. Это была женщина с трудным характером, полная, с медными волосами. Я поблагодарил ее.
- К вам приходил молодой человек, - сообщила она, назвав его "jeune homme", a не "месье". - Он сказал, что будет в "Лила".
- Большое спасибо, - сказал я. - Если мадам вернется, скажите ей, пожалуйста, что я в "Лила".
- Она ушла с друзьями, - сказала она и, запахнув фиолетовый халат, ушла на высоких каблуках в дверь своего domaine, не закрыв ее за собой.
Я пошел по улице, между высокими, в грязных потеках домами, повернул направо, на открытое солнечное место, и вошел в располосованный солнцем сумрак "Лила".
Никого знакомого там не было, я вышел на террасу и увидел Эвана Шипмена. Шипмен был отличный поэт, знал и любил лошадей, занимался живописью. Он встал - высокий, худой и бледный, в грязной белой рубашке с размахрившимся воротничком, аккуратно завязанном галстуке, поношенном мятом сером костюме, пальцы чернее волос, под ногтями грязь, и добрая, стеснительная улыбка: он улыбался со сжатыми губами, чтобы не показывать плохих зубов.
- Приятно видеть вас, Хем, - сказал он.
- Как поживаете, Эван?
- Не очень, - сказал он. - Хотя, кажется, домучил "Мазепу". А у вас как идут дела - неплохо?
- Надеюсь, - сказал я. - Когда вы зашли, мы с Эзрой играли в теннис.
- Эзра здоров?
- Вполне.
- Я рад. Знаете, Хем, по-моему, жена хозяина, где вы живете, меня недолюбливает. Не разрешила подождать вас наверху.
- Я ей скажу.
- Не утруждайтесь. Я всегда могу подождать здесь. На солнышке очень приятно, а?
- Осень уже, - сказал я. - По-моему, вы недостаточно тепло одеваетесь.
- Только вечером холодает, - сказал Эван. - Я надену пальто.
- А вы знаете, где оно?
- Нет. Но где-то в надежном месте.
- Откуда вы знаете?
- Потому что оставил в нем стихи. - Он рассмеялся от души, не разжимая губ. - Выпейте со мной виски - пожалуйста, Хем.
- Давайте.
- Жан. - Эван встал и позвал официанта. - Пожалуйста, два виски.
Жан принес бутылку, стаканы, два десятифранковых блюдечка и сифон. Мерным стаканчиком он не воспользовался, а налил нам в стаканы больше чем на три четверти. Жан любил Эвана, а тот по выходным Жана часто ездил к нему в Монруж за Орлеанскими воротами и помогал работать в саду.
- Не надо преувеличивать, - сказал Эван высокому старому официанту.
- Два виски вам подали, а? - сказал официант.
Мы добавили воды, и Эван сказал:
- Первый глоток надо делать с чувством, Хем. Если виски правильно употреблять, нам его надолго хватит.
- Вы думаете о своем здоровье? - спросил я.
- А как же, Хем. Не поговорить ли нам о чем-нибудь другом?
На террасе больше никого не было, виски согревало нас, но для осени я был лучше одет, чем Эван: спортивная фуфайка под рубашкой, а сверху - синий шерстяной свитер французского моряка.
- Я вот думал о Достоевском, - сказал я. - Как может человек писать так плохо, невероятно плохо, и вызывать у тебя такие сильные чувства?
- Тут вина не перевода, - сказал Эван. - Толстой у нее хорошо пишет.
- Я знаю. Помню, сколько раз я пытался прочесть "Войну и мир", пока не достал перевод Констанс Гарнетт.
- Говорят, его можно улучшить, - сказал Эван. - Не сомневаюсь, что можно, хотя русского не знаю. Но переводчиков-то мы с вами знаем. Все равно роман потрясающий, по-моему, самый великий, его можно читать снова и снова.
- Знаю, - сказал я. - А Достоевского снова и снова - нельзя. В Шрунсе, когда у нас кончились книги и нечего было читать, я все равно не смог перечитывать "Преступление и наказание". Читал австрийские газеты - учил немецкий, пока не набрели на Троллопа в издании Таухница.
- Боже благослови Таухница, - сказал Эван.
Виски перестало обжигать - теперь, когда добавили еще воды, напиток был просто излишне крепким.
- Достоевский был поганец, Хем, - продолжал Эван. - Лучше всего у него получались поганцы и святые. Святые у него замечательные. Обидно, что мы не можем его перечитывать.
- Хочу еще раз попробовать "Братьев Карамазовых". Возможно, это была моя вина.
- Часть перечитать можно. Большую часть. А потом он начинает тебя злить, пусть и замечательный.
- Ну, будем считать, нам посчастливилось, что смогли это прочесть один раз, - может быть, появится перевод получше.
- Только не соблазняйтесь им, Хем.
- Не соблазнюсь. Я пытаюсь делать так, чтобы действовало на вас незаметно, и чем дальше вы читаете, тем больше набирается.
- Поддерживаю вас в этом с помощью виски Жана.