Всего за 459.9 руб. Купить полную версию
Форд ушел, стемнело, я сходил к киоску и купил "Пари-спорт компле", итоговый вечерний выпуск с результатами скачек в Отейе и программой на завтра в Энгиене. Официант Эмиль, сменивший Жана, подошел к моему столу посмотреть результаты последнего заезда в Отейе. Потом ко мне подсел близкий друг, редко бывавший в "Лила", и когда он заказывал Эмилю вино, мимо по тротуару прошел тот же худой человек в плаще и его высокая дама. Он скользнул взглядом по столу.
- Это Хилер Беллок, - сказал я. - Тут сидел Форд и демонстративно его не заметил.
- Не будь ослом, - сказал мой друг. - Это Алистер Кроули, чернокнижник. Его называют самым порочным человеком на свете.
- Извини, - сказал я.
10
С Паскиным в кафе "Дом"
Был приятный вечер, я усердно работал весь день и теперь вышел из нашей квартиры в доме 115 по улице Нотр-Дам-де-Шан, прошел через двор со штабелями досок, закрыл дверь, пересек улицу, вошел через заднюю дверь в булочную, фасадом смотревшую на бульвар Монпарнас, и через пекарню, полную теплых хлебных запахов, и магазин вышел на бульвар. Был конец дня, в булочной уже горел свет; в ранних сумерках я прошел по улице и остановился перед террасой ресторана "Негр де Тулуз", где нас ждали к ужину салфетки в красную и белую клетку, продетые в деревянные кольца. Я прочитал меню, напечатанное на мимеографе фиолетовой краской, и увидел, что plat de jour сегодня - casseulet. Название разбудило во мне голод.
Хозяин, месье Лавинь, спросил, как идет моя работа, и я сказал, что очень хорошо. Он сказал, что утром видел меня за работой на террасе "Клозери де Лила", но не окликнул меня, потому что я был очень поглощен писанием.
- У вас был вид человека, попавшего в джунгли.
- Когда пишу, я как слепая свинья.
- Но вы не заблудились в своих джунглях, месье?
- В трех соснах, - сказал я.
Я пошел дальше, заглядываясь на витрины, радуясь весеннему вечеру и встречным прохожим. В трех знаменитых кафе я видел людей со знакомыми лицами и просто знакомых. Но были гораздо более симпатичные люди, совсем не знакомые, они шли под зажигавшимися фонарями, спешили к какому-то месту, где они вместе выпьют, поедят вместе, а после будут любить друг друга. Люди в важных кафе, может быть, занимаются тем же, а может быть, просто сидят, пьют, разговаривают, но любят только, чтобы их видели другие. Те, которые мне нравились, незнакомые, шли в большие кафе, чтобы затеряться в них, не привлекать к себе внимания, побыть наедине друг с другом. К тому же большие кафе были тогда дешевы, с хорошим пивом и аперитивами по умеренной цене, которую четко писали на блюдечках под стаканами.
Таким здоровым, неоригинальным мыслям предавался я в тот вечер, ощущая себя исключительным праведником, потому что сильно поработал днем, а хотел больше всего поехать на скачки. В период нашей настоящей бедности необходимо было отказаться от скачек, и сейчас как раз бедность была так близка, что я не мог рискнуть деньгами. По любым меркам мы все еще были очень бедны, и я все еще занимался мелкой экономией, говоря, что приглашен на обед, а на самом деле два часа слонялся по Люксембургскому саду и расписывал жене сказочные угощения. Когда тебе двадцать пять лет, и по конституции ты тяжеловес, и пропускаешь еду, тебе очень голодно. Зато это обостряет восприятия, и я обнаружил, что многие мои персонажи обладают волчьим аппетитом, знают толк в еде, и большинство ждет не дождется выпивки.
В "Негр де Тулуз" мы пили хороший кагор по четверть, половине и целому графину, обычно на треть разбавляя водой. Дома, над лесопилкой, у нас было корсиканское вино, очень убедительное и дешевое. Очень корсиканское - ты мог наполовину разбавить его водой, и оно все равно проявляло характер. Тогда в Париже можно было хорошо жить почти задаром, а пропуская еду время от времени и не покупая новой одежды, можно было откладывать и позволять себе некоторую роскошь. Но в то время я не мог позволить себе скачки, хотя на них можно было заработать, если заняться игрой всерьез. Тогда еще не пользовались ни пробами слюны, ни другими методами выявления искусственно возбужденных животных, и допинг был широко распространен. Присматриваться к лошадям в паддоке, определять по симптомам, какие из них простимулированы, полагаясь на свое чутье, иногда почти сверхчувственное, потом ставить на них деньги, проиграть которые не имеешь права, - для молодого человека, содержащего жену и ребенка, это неподходящий способ продвинуться в занятиях литературой, требующих полной отдачи.
Я вышел из "Селекта", вильнув в сторону при виде Гарольда Стернса, потому что он непременно захотел бы поговорить о лошадях; в своей праведности я беспечно переименовал их в скипидарных одров, отрекшись от Энгиена, чтобы проработать весь день, как полагается серьезному писателю; и вот, исполненный добродетели, презрев порок и стадный инстинкт, я миновал собрание обитателей "Ротонды" и перешел бульвар к "Дому". "Дом" был тоже полон, но там сидели люди, которые сегодня работали.
Были натурщицы, которые работали, были художники, которые работали до сумерек, и писатели, как-никак поработавшие днем, были пьяницы и чудаки; некоторых я знал, другие были просто декорациями.
Я подошел и сел за стол к Паскину и двум натурщицам-сестрам. Когда я стоял на улице Делямбр и раздумывал, не зайти ли мне выпить, Паскин помахал мне. Паскин был очень хорошим художником и пил решительно, сосредоточенно, не теряя ясности ума. Обе натурщицы были молоденькие и хорошенькие. Одна - очень смуглая, маленькая, великолепно сложенная, обманчиво хрупкая и порочная. Она была лесбиянка, но любила и мужчин. Другая была похожа на девочку, глупая, но очень красивая недолговечной детской красотой. Фигура у нее была не такая хорошая, как у сестры, но в ту весну ни у кого больше не было такой хорошей.
- Хорошая сестра и плохая сестра, - сказал Паскин. - Я с деньгами. Что будешь пить?
- Une demi-blonde, - сказал я официанту.
- Выпей виски. Я с деньгами.
- Люблю пиво.
- Если бы ты вправду любил пиво, то сидел бы в "Липпе". Думаю, ты работал?
- Да.
- Продвигается?
- Надеюсь, да.
- Хорошо. Я рад. Вкуса к жизни не потерял?
- Нет.
- Сколько тебе лет?
- Двадцать пять.
- Хочешь с ней переспать? - Он взглянул на смуглую сестру и улыбнулся. - Ей нужно.
- Думаю, ты уже об этом позаботился.
Она улыбнулась мне приоткрытым ртом.
- Он развратник, - сказала она. - Но милый.
- Можешь отвести ее в ателье.
- Прекрати это свинство, - сказала светловолосая сестра.
- Тебя кто спрашивает? - сказал Паскин.
- Никто. А я говорю.
- Будем как дома, - сказал Паскин. - Серьезный молодой писатель, дружелюбный мудрый старый художник, две красивые девушки и целая жизнь впереди.
Мы сидели, девушки отпивали понемногу, Паскин выпил еще fin à l'eau, а я - пиво; но никто не чувствовал себя как дома, кроме Паскина. Смуглая ерзала, выставляла свой профиль, чтобы свет подчеркивал линии ее впалых щек и грудь, обтянутую черным свитером.
- Ты весь день позировала, - сказал Паскин. - И тебе еще надо демонстрировать свитер в кафе?
- Мне это приятно, - сказала она.
- Ты похожа на яванскую игрушку, - сказал он.
- Не глазами, - сказала она. - У меня сложнее.
- Ты похожа на маленькую испорченную poupée.
- Может быть. Но живую. Про тебя этого не скажешь.
- Это мы еще посмотрим.
- Давай, - сказала она. - Люблю доказательства.
- Сегодня их не получала?
- А-а, это, - сказала она и подставила лицо последнему вечернему свету. - Ты просто возбудился из-за своей работы. У него любовь с холстами, - сказала она мне. - Вечно грязь какая-то.
- Хочешь, чтобы я тебя писал, платил тебе, имел тебя, чтобы в голове была ясность, - и любил тебя вдобавок, - сказал Паскин. - Бедная куколка.
- Месье, я вам нравлюсь? - спросила она меня.
- Очень.
- Но вы слишком большой, - грустно сказала она.
- В постели все одинаковые.
- Неправда, - сказала ее сестра. - И мне этот разговор надоел.
- Вот что, - сказал Паскин. - Если думаешь, что у меня любовь с холстами, завтра напишу тебя акварелью.
- Когда будем есть? - спросила сестра. - И где?
- Поедите с нами? - сказала смуглая.
- Нет, пойду ужинать с моей légitime. - Тогда так выражались. Теперь говорят: "моя régulière".
- Вам надо уходить?
- И надо, и хочу.
- Так иди, - сказал Паскин. - И смотри не влюбись в пишущую машинку.
- Если влюблюсь, перейду на карандаш.
- Завтра акварель, - сказал он. - Ладно, дети мои, выпью еще одну, и поужинаем, где захотите.
- "У викинга", - живо отозвалась брюнетка.
- Хочешь посмотреть, как я выгляжу на фоне красивых нордических мужчин? Нет.
- Мне очень нравится "У викинга", - сказала брюнетка.
- И мне, - подхватила сестра.
- Хорошо, - согласился Паскин. - Спокойной ночи, jeune homme. И крепкого сна.
- И тебе того же.
- Они не дают мне спать, - сказал он. - Совсем не сплю.
- Отоспитесь сегодня.