Всего за 459.9 руб. Купить полную версию
Когда-то в "Клозери де Лила" более или менее регулярно собирались поэты, последним первостепенным поэтом был Поль Фор - я его никогда не читал. А единственный поэт, которого я там видел, был Блез Сандрар с расплющенным лицом боксера и подколотым к плечу пустым рукавом; целой рукой он сворачивал сигареты. Он был хорошим собеседником, пока не напивался, и когда врал, его было интереснее слушать, чем тех, кто рассказывал правду. Но тогда он был единственным поэтом, ходившим в "Лила", и я видел его там только раз. Большинство посетителей знали друг друга, но лишь настолько, чтобы обменяться кивками; среди них были пожилые бородатые господа в поношенных костюмах, приходившие с женами и любовницами, иные - с красными ленточками ордена Почетного легиона в петлицах, иные - без. Мы оптимистически зачислили их в savants, ученые, и они сидели над своими аперитивами почти так же долго, как над своими café crème - люди в более потрепанных костюмах с фиолетовыми ленточками ордена Академических пальм, тоже приходившие с женами или любовницами; пальмы же, решили мы, никакого отношения к Французской академии не имеют, а означают, что эти люди - профессора и преподаватели.
Эти люди придавали заведению уютность, они интересовались друг другом, своими напитками, кофе или настойками, газетами и журналами, нацепленными на палки, и ни один из них не демонстрировал себя.
Ходили в "Лила" и другие жители квартала, некоторые - с ленточками Croix de Guerre в петлицах, некоторые - с желто-зелеными Médaille Militaire, и я замечал, как хорошо они справляются с недостатком конечностей, оценивал качество искусственного глаза и мастерство, с каким были восстановлены их лица. Восстановленные лица отличались почти переливчатым глянцем, какой бывает у накатанной лыжни, и этих посетителей мы уважали больше, чем savants и профессоров, хотя те тоже могли пройти войну, только вернулись не изувеченными.
В те дни мы не верили никому, кто не побывал на фронте, а полностью вообще никому не верили, и было такое чувство, что наш единственный поэт Сандрар мог бы чуть меньше щеголять отсутствием руки. Я был рад, что он зашел сюда в середине дня, когда еще не собрались завсегдатаи.
В этот вечер я сидел за столом снаружи и смотрел, как меняется освещение деревьев и домов, как движутся по бульварам медлительные тяжеловозы. У меня за спиной открылась дверь кафе, к моему столу подошел человек.
- Вот вы где, - сказал он.
Это был Форд Мэдокс Форд, как он тогда себя называл; он тяжело дышал сквозь густые прокуренные усы и держался прямо, как ходячая, хорошо одетая сорокаведерная бочка.
- Разрешите к вам присесть? - спросил он усаживаясь, и взгляд его бело-голубых глаз под бескровными веками и бесцветными ресницами обратился к бульвару.
- Я не один год жизни потратил на то, чтобы этих животных убивали гуманным образом.
- Вы мне говорили, - сказал я.
- Не думаю.
- Я совершенно уверен.
- Очень странно. Я в жизни никому этого не рассказывал.
- Выпьете?
Официант стоял рядом, и Форд сказал, что хочет шамбери касси. Официант, худой и высокий, с лысой макушкой, прилизанными волосами и пышными старомодными драгунскими усами, повторил заказ.
- Нет. Давайте fine à l'eau, - сказал Форд.
- Fine à l'eau для месье, - повторил официант.
Я всегда избегал смотреть на Форда, если была такая возможность, и всегда задерживал дыхание, находясь с ним рядом в помещении. Но сейчас мы сидели на открытом воздухе, опавшие листья неслись по тротуару от меня к его стороне стола, поэтому я посмотрел на него как следует, пожалел об этом и перевел взгляд на другую сторону бульвара. Освещение опять изменилось, а я пропустил перемену. Я отпил из бокала - проверить, не испортил ли вино его приход, но вкус был по-прежнему хороший.
- Вы очень угрюмы, - сказал он.
- Нет.
- Нет, угрюмы. Вам надо чаще бывать на людях. Я подошел, чтобы пригласить вас на небольшие вечера, которые мы устраиваем в этом забавном "Баль Мюзетт" на улице Кардинала Лемуана около площади Контрэскарп.
- Я жил над ним два года, перед вашим нынешним приездом в Париж.
- Как странно. Вы уверены?
- Да, - сказал я. - Уверен. У владельца этого танцевального зала было такси, и когда мне надо было лететь, он возил меня на аэродром. А перед дорогой мы подходили к цинковой стойке зала и в потемках выпивали по бокалу белого вина.
- Никогда не любил летать, - сказал Форд. - Соберитесь с женой в "Баль Мюзетт" вечером в субботу. У нас довольно весело. Я нарисую вам карту, чтобы вам не плутать. Я наткнулся на него совершенно случайно.
- Это на улице Кардинала Лемуана, под домом 74, - сказал я. - Я жил на третьем этаже.
- Там нет номера, - сказал Форд. - Но вы сможете найти, если сумеете найти площадь Контрэскарп.
Я сделал большой глоток. Официант принес Форду коньяк с водой, и Форд его поправлял.
- Я просил не коньяк, - объяснял он терпеливо, но строго. - Я заказал вермут шамбери касси.
- Все в порядке, Жан, - сказал я. - Я возьму коньяк. А месье принесите то, что он заказывает.
- То, что я заказывал, - поправил Форд.
В это время по тротуару прошел худой человек в плаще. С ним была высокая женщина, а он взглянул на наш стол, отвел взгляд и продолжал идти по бульвару.
- Вы видели, что я с ним не раскланялся? - спросил Форд. - Нет, вы видели, как я с ним не раскланялся?
- Нет. С кем вы не раскланялись?
- С Беллоком, - сказал Форд. - Как я его осадил!
- Я не видел, - сказал я. - Почему вы с ним не раскланялись?
- Для этого масса причин, - сказал Форд. - Но как я его осадил!
Он был абсолютно счастлив. Я никогда не видел Беллока, и, думаю, он нас не видел. У него был вид человека, о чем-то задумавшегося, и он посмотрел на наш стол невидящим взглядом. Меня огорчило, что Форд обошелся с ним грубо: молодой, начинающий писатель, я глубоко уважал Беллока как старшего коллегу. Нынче этого не поймут, но тогда это было в порядке вещей.
Я подумал, что было бы славно, если бы Беллок подошел к столу и я с ним познакомился. День был испорчен обществом Форда, и я подумал, что Беллок мог бы его немного улучшить.
- Зачем вы пьете бренди? - спросил Форд. - Разве вы не знаете, что для молодого писателя пристраститься к бренди - это погибель.
- Я не часто его пью, - сказал я.
Я пытался вспомнить, что говорил мне о Форде Эзра Паунд: что ни в коем случае я не должен быть с ним груб и должен помнить, что он лжет, только когда очень устал, что он на самом деле хороший писатель и пережил тяжелые семейные неприятности. Я очень старался держать это в уме, но реальность грузной пыхтящей неприятной персоны на расстоянии вытянутой руки препятствовала этому. И все же я старался.
- Объясните мне, почему с кем-то не раскланиваются, - попросил я. До сих пор я думал, что так делают только в романах мисс Уида. Я не мог прочесть ни одного ее романа, даже в лыжный сезон в Швейцарии, когда исчерпан был свой запас книг, и дул сырой южный ветер, и были только кем-то брошенные довоенные издания "Таухница". Но какое-то шестое чувство подсказывало мне, что не раскланиваются в ее романах.
- Джентльмен никогда не раскланивается с мерзавцем, - объяснил Форд.
Я глотнул коньяку.
- И с невежей не кланяется?
- Джентльмен не может водить знакомство с невежами.
- Так значит, не кланяются только с равными себе? - не отставал я.
- Естественно.
- А как вообще знакомятся с мерзавцем?
- Вы могли этого не знать, или он мог превратиться в мерзавца.
- Кто такой мерзавец? - спросил я. - Это тот, кого надо отлупить до полусмерти?
- Не обязательно, - сказал Форд.
- А Эзра - джентльмен?
- Нет, конечно, - сказал Форд. - Он американец.
- Американец не может быть джентльменом?
- Может быть, Джон Куинн, - объяснил Форд. - Некоторые ваши послы.
- Майрон Т. Херик?
- Возможно.
- Генри Джеймс был джентльменом?
- Почти.
- А вы джентльмен?
- Разумеется. Я был членом Комиссии его величества.
- Это очень сложно, - сказал я. - А я джентльмен?
- Ни в коем случае, - сказал Форд.
- Почему тогда вы пьете со мной?
- Я пью с вами как с многообещающим молодым писателем. Как с коллегой, в сущности.
- Приятно слышать, - сказал я.
- В Италии вас могли бы считать джентльменом, - великодушно признал он.
- Но я не мерзавец?
- Разумеется, нет, мой милый мальчик. Кто такое мог сказать?
- Могу стать мерзавцем, - грустно сказал я. - Пью коньяк и прочее. Вот что погубило лорда Гарри Хотспера у Троллопа. Скажите, Троллоп - джентльмен?
- Конечно, нет.
- Вы уверены?
- Могут быть разные мнения. Но не у меня.
- А Филдинг? Он был судьей.
- Формально - может быть.
- Марло?
- Разумеется, нет. - Джон Донн?
- Он был священником.
- Очаровательно, - сказал я.
- Рад, что вы заинтересовались, - сказал Форд. - Выпью-ка я коньяку с водой, пока вы здесь.