Антонина
Она гибла в грязи, в паводок рано обрушившейся весны, в той самой "разведке боем", уже не стихотворной, а настоящей, в направлении не к "безымянной высоте", а к Сахарному заводу… Всю группу противник встретил плотным огнем и навстречу выкатил танк "Тигр" - это была первая лобовая встреча с таким танком, и в группе Романченко не оказалось ни одной противотанковой гранаты… Все это или подобное много раз описано, стократ рассказано-пересказано, и все равно все не так… Не будем множить версии… Начали по двое отходить к реке. И тут, как назло, автоматчик Шмаков заголосил:
- То-о-ся! То-о-сенька! Помоги-и!..
Вот она и кинулась, не назад, а вперед, к тому самому Шмакову… Без подробностей - его враспыл, а у нее три ранения за пять секунд: две раны пулевые, одна осколочная… Вот это "схватила"!.. Вынесли ее оттуда на рассвете следующего дня. А для этого все оставшиеся в батальоне, сорок семь бойцов и офицеров, пошли на штурм небольшой возвышенности в направлении Сахарного завода… Она спасла многих, ее спасали все оставшиеся - редчайший случай.
Антонину било в ознобе, и она твердила: "Я знала… Я знала… Пришли, все-таки…" - Председатель побежал в соседнюю, некогда польскую, деревню на взгорье, Дорофеевкой называлась - рукой подать. Добыл кружку горячего молока под угрозой пистолета - "единство фронта и тыла" называлось. Укутал в полотенце под вопли хозяйки. И принес Антонине.
- Пей понемногу. Не обожгись…
Она отхлебнула и причитала совсем чужим голосом:
- Во-от… Во-от чего мне надо было… Догадался… Догадался… Во-от чего мне надо было.
Виктор Кожин сам ее поднимал, сам нес, сам укладывал…
На телеге с параконной упряжкой, которую добыли тоже силой угроз и оружия, ее увезли по страшенной грязи в тыл, на поиски госпиталя… Антонине должны были ампутировать левую ногу. Она не давалась… Предупредили:
- При всех обстоятельствах нога гнуться не будет. И заражение угрожает…
- Будет гнуться, не будет гнуться - все равно нога. Пусть будет! - проговорила и потеряла сознание.
Ей сделали две операции… Прошел слух - были даже очевидцы - дескать, ногу ей ампутировали. Ан нет!..
Больную, вдрабадан изуродованную, еле-еле живую ее отправили на родной Урал. Там ее отходили, подлечили, выписали из госпиталя. И тут уж от всего благодарно-мстительного народа приняла она свою долю неизбывной муки. Единственная, лучшая из лучших, войной проверенная Антонина Прожерина выслушала: "Ишь, какие хитрованные, и там ей кормежка, и одежа, и всех мужиков… И тут ей дай жилье! Хрен ей! На-ко-ся вот выкуси!" - И справки у нее оказались не те, и нога была лишняя, не ампутированная, и жилья-то у нее нет, и, в конце концов, ее обвинили в "дезертирстве с трудового фронта", так как обнаружилось, что на фронт она пошла добровольно, но без письменного разрешения начальства…
На этих подступах к мирной жизни полегло столько фронтовиков, что и вспомнить нельзя… Все ее ордена-медали не помогли ничуть.
VI
"На том, на Висленском плацдарме…"
Последовательность в изложении не так уж важна. Эта повесть пишется не для любителей сюжета: сюжет - штука отличная, но у нее есть свои жесткие законы; но есть нечто выше этой драматургической ловушки… У войны один закон, и тот никаким законам не подчиняется - головой в омут. Какая разница, кто нырнул туда немного раньше, кто чуть позже? Тем временем на Висленском плацдарме, к которому, казалось, войска уже приросли намертво и заплесневели… (Это не значит, что с Брянским лесом покончено. Мы туда еще вернемся).
Чем ниже воинское звание, тем тяжелее переносится разлука с друзьями.
Из опыта армейской жизни
А пока: в лесной просторной луговине с крутым обрывистым краем расположилась небольшая группа офицеров разведбата. Заняты они были странным делом или еще более странным бездельем - у каждого на правой вытянутой руке висел новенький противогаз с сильно укороченной лямкой, а в ладони зажата рукоятка пистолета или нагана - в зависимости от пристрастий. Чуть покачивались нагруженные вытянутые правые руки - глаз то целился, то отдыхал… Но это все как бы само собой, а разговор шел отдельно:
- Прошу учесть, за вами снова слежка… - как бы невзначай произнес гвардии капитан Хангени.
- А за вами? - легко парировал Белоус.
- За нами и не прекращалась.
- Темную ему!.. - как пригвоздил Романченко.
- Нет, все должно быть светло, как на юру, - внес поправку Курнешов.
- Но разве мы что-нибудь скрываем?! - взорвался взводный.
- Но ведь и не приглашаем… И не пускаем… - это Хангени.
- Мы не обязаны сидеть за одним столом с кем попало.
- Тогда и не ро-о-о-общи, - почти пропел Василий Курнешрв.
Разбойник Дубровский снял с руки противогаз. Все проделали то же самое - в ладонях темно поблескивало оружие. Целились - каждый по-своему. Били каждый по своей самодельной мишени.
- Баста! - сказал Хангени и поднял руку - стрелял он неважно и сваливал постоянно на природное национальное косоглазие.
Оружие поставили на предохранители, позатыкали кто в кобуру, кто за пояс. Пошли к мишеням. Возле мишени взводного Хангени произнес:
- Обалденно! - Все попадания были в десятку и около.
Вернулись на свои места. Повесили на руки противогазы и снова начали целиться.
- Интересно, у него всегда в десятку, а у меня… - посетовал Долматов.
- Дай ему пострелять из твоего миномета, посмотрим, куда он за-за… попадет, - заметил Белоус.
- Может, товарищ разбойник поделится опытом?.. - начал игру Хангени.
Проще простого, - сразу откликнулся взводный, а сам продолжал целиться.
Это был уникальный нанаец: Никита Хангени - природный бездельник, но при этом человек с совестью и хороший товарищ, а потому постоянно просился в разведку. А его все время туда не пускали, потому что, если пойдет один политработник, надо идти и другим, а кому это из "оргов" и "политов" хотелось ни с того ни с сего подставлять башку под пули и вообще рисковать?.. Изредка он все же вырывался с самыми надежными командирами - вот и спутался прочно с боевой компанией…
- Ну! - подтолкнул Хангени.
И взводный ответил:
- Провожу от зрачка до цели абсолютно прямую линию, - все слушали серьезно, и рассказчик был непроницаем. - И прошу ее не колебаться и не вихлять. Это моя Личная Линия! Она не может мандражировать!.. И как бы цель ни металась, куда бы ни ныряла, я связан с ней этой Линией. Не отпускаю ее - держу!.. Остается пустяк, - уставную прицельную линию (мушка-прорезь-цель), которая вам всем известна, совместить со своей Личной Линией. Желательно это сделать быстро, чтобы враг не сделал что-нибудь подобное раньше тебя… Да! И не забудьте нажать спусковой крючок (нажал пять раз подряд), - раздалось пять плотных выстрелов и пять попаданий.
- О-ох… о-охренительно! - вдохнул и выдохнул Хангени.
- С вас скромный нанайский штраф, Никита, - пятью три пятнадцать…
Как салютом отстреляли по мишеням все. Ветерок относил пороховые дымки из логовины.
Словно из дыма появилась коренастая фигура самого Бориса Борисыча.
- К вам не проберешься. Того и гляди пришьете. Здравия желаю, - сказал он небрежно.
- Великому уполномоченному, - за всех ответил Белоус.
- Ну, ты, не очень-то… Разрешите поприсутствовать? - обратился он, как в пустоту.
- Письменное разрешение комбата, - отозвался взводный вполне официально.
Уполномоченный присвистнул.
Все снова навесили на правые руки свои противогазы.
- Лейтенант, подойди-ка, - сказал обиженный уполномоченный.
- А ты что, охромел?
- Пожалуйста, - подошел вразвалочку, наклонился, зашептал… а потом произнес вслух: - Одна нога здесь - другая там.
- Так это же он тебе приказал вот так враскорячку, а не мне.
Кто-то хохотнул, чуть демонстративнее, чем следовало.
- Хватит балагурить, не тот случай, - у особняка был действительно озабоченный вид.