* * *
В старой аттестации появилась пара новых строк - после зачеркнутых слов "вспыльчивый, бывает груб с начальством" было аккуратно, каллиграфическим почерком батальонного писаря выведено: "Несмотря на отдельные дисциплинарные срывы, является одним из самых грамотных офицеров батальона". В лексиконе гвардии майора Беклемишева сии слова являли собой высшую похвалу.
Взводный небрежно заметил:
- И на том спасибо. А могли окунуть в трибунал!..
XIII
Разница температур
Боя-то ведь так и не было - одни метания, беготня, ошибки, видимость преступлений и… сомнительное моралите. А у всей этой кутерьмы был все-таки свой смысл. Виноватыми и подмоченными считали себя почти все, кроме наглецов и дураков. Эти обычно считают виноватыми других. А тут взводному лучше было бы вспомнить капитана Ниточкина, одного из тех, кого почти никогда не вспоминают: тишайшего преподавателя топографии в военном училище на северной окраине Симбирска, переименованного в результате вселенского недоразумения в угрожающий холодом семейный город. Без таких людей, мы имеем в виду, конечно, капитана Ниточкина, не было бы коренной России и ее сути… Но об этом пусть другие, а мы о самом капитане…
Зима сорок первого - сорок второго годов выдалась лютая - они почему-то всегда у нас "выдаются", трудно понять только кем и кому?.. А в Симбирске морозы стояли яростные и с ветерком. Кормили курсантов все хуже и хуже, топить не топили, а поддерживали некую молочность батарей - с температурой молока, только что вынутого из ледникового погреба, чтобы только трубы и батареи не полопались. А они полопались, подлые!.. Надышать, даже батальоном полного состава, не удавалось - в казармах минус три - минус четыре, на стенах и на высоченных потолках устойчивый слой сверкающего инея, который уже ни при каких колебаниях температуры не оттаивал, и по нему (изумрудному!) можно было пальцем писать какие угодно слова, что курсанты и делали, чуть согреваясь сами и чуть-чуть обогревая разными речениями и именами своих старшин.
Класс топографии был единственным помещением во всем армейском дореволюционном строении, где было тепло. Какая-то заветная труба, доставляющая калории неведомому кумиру, случайно пролегла через это небольшое классное помещение… Действительно, тепло было еще только в столовой (но сквозняки там гуляли такие, что их можно было без преувеличений именовать тайфунами). А вот в классе топографии… На всю комнату огромный "ящик с песком" - узнаваемый макет строений и рельефа местности, идущей на север от города на Волге. Очень ладный макет городка самого училища и ближайших окрестностей, дороги, линии связи, лесной массив, крутой обрывистый берег реки. Даже маленький домик лесника… Курсанты располагались на скамейках вокруг ящика, не теряя ни секунды, по-кошачьи блаженно прикрывали глаза, согревались и тут же засыпали. Ни голос капитана, размеренный и вкрадчивый, ни отсутствие спинки у скамеек, ни угроза дисциплинарных взысканий не были помехой этому блаженству. Спать научились в любой обстановке, в любом положении: сидя, не облокачиваясь (пожалуйста!), подложив обе ладони под колени - получалась устойчивая трапеция, если еще научиться не закрывать при этом глаза, а мастера умели вытаращить их на преподавателя… И спи, пока подсознанием не услышишь собственную фамилию. Тут кричи, как оглашенный: "Й-й-а-а!" - и вскакивай. Дальше действуй по обстоятельствам - страдающие бессонницей, может быть, что-нибудь подскажут. А в крайнем случае нагоняй и "пара", "но ведь двойка не единица, ее тоже заслужить надо!.." (курсантский юмор). Еще в клубе спали на любом собрании или сборе. Научились спать даже в строю, на ходу - да-да, во время движения колонны - тут главное, чтобы направляющий правофланговый не заснул, а то вся колонна может потерять ориентацию и при легком повороте дороги, не сворачивая, уйти далеко в поле и очутиться в первой канаве… Однажды взвод ушел в открытое поле, а комвзвода, как сомнамбула, один шкандыбал по дороге, цепляя нога за ногу, и спал тоже… Умудрялись спать даже на посту, по стойке смирно, опираясь на винтовку, - замечательное устройство для обретения равновесия!..
Вот где никогда не спал наш будущий взводный, так это на занятиях по топографии. Никогда. Ему нравились эта чарующая игра в знаки и общение с самой землей, общение со всем тем, что располагается на ее поверхности… Был случай, когда из всего курсантского взвода не спал он один. И покладистый капитан Ниточкин всю лекцию изложил ему одному. И только ему задавал контрольные вопросы. Капитан, казалось, даже привык к такой расстановке сил и в конце занятия, после общей команды "Встать!" и перед командой "Занятие окончено", добавлял, доверительно глядя на своего единственного слушателя:
- Поделитесь знаниями с товарищами курсантами. А они поделятся с вами своими сладкими сновидениями, - словно цитировал чужую фразу (по всей видимости, так выговаривал это словосочетание его преподаватель топографии).
Надо прямо сказать: крепкими топографическими знаниями взводный был обязан терпению и задумчивой скромности капитана Ниточкина. Это он научил его полюбить не только предмет, но и саму карту. Не только саму карту, но и ту местность, которую она изображала. И так называемая местность начинала отзываться на его любовь - шептала ответы, подсказывала разгадки, а порой творила чудеса… Это капитану Ниточкину, крестьянскому сыну (и по облику, и по говору волжскому, и по характеру), дали кличку "Граф" - от фонетического родства с его главным словом "ТОПОГРАФИЯ". Так вот этот вантей из вантеев по прозвищу Граф учил их вместо линий, цифр и закорючек в одно мгновение обнаруживать настоящий рельеф с подъемами, спусками, болотами и строениями. А для самого капитана это, казалось, была вся жизнь, обозначенная символами на листе карты…
Постепенно обнаружилось, что всем этим премудростям взводный обучился: интересно было сличать карту с местностью, словно ты уже здесь когда-то бывал, очень давно, и теперь только проверяешь: все ли так же сохранилось или что-нибудь изменилось?.. Менялись обычно не предметы и приметы, а размеры. И чаще всего строения превращались в развалины, а лесок - в горелую или вырубленную пнёвую поляну… Нет, командир взвода не забывал капитана Ниточкина. Сколько раз, выбираясь из очередной передряги, произносил про себя слова благодарности, обращенные к нему. К Графу… Это он, капитан Ниточкин, никакой не граф, если не знал, то чувствовал: в нашей просторной стране пути распространения знаний неисповедимы.
Может быть, и не вспомнил бы взводный своего преподавателя топографии так подробно, если бы не эта ночь ночей возле мельницы, если бы не почувствовал определенной, далекой и таинственной связи между капитаном Ниточкиным и гвардии майором Беклемишевым.
За лесными партами
Два холодных дня офицеры просидели за партами, проклинали топографию и все, что к ней имело какое-нибудь отношение. Руководителя занятий сразу нарекли Пешеходовым, а он назвал сборище "Академией заплутавшихся". Больше всего на свете офицеры не любили учиться - легче умереть, чем сесть за парту… Правда, и Беклемишев на второй день занятий не пришел, батальонная бурса забавлялась вволю - просчеты и собственный позор забываются быстро. На третий день провели практические занятия. Экзамены сдали все, даже те, кто и не сдавал их вовсе - никакой зловредности, а настоящие знания, настоящий опыт - это личное дело каждого… Лесной класс быстро пожух, стал местом посиделок и курилкой.
Пришла пора созвать БЕНАПов. Сделать это надо было не секретно, у начальства на виду. Местом сбора назначили лесной класс. Удалось собрать всех, кто остался в зоне досягаемости. Петр Романченко сидел, широко расставив короткие упругие ноги, склонился набок и упирался рукой о собственное колено (ну, прямо полководец), Иван Белоус понуро крутил в руках танкошлем, Курнешов и Долматов расположились рядышком, как два прилежных ученика. Были еще два гостя из танковой бригады (членкоры) и два кандидата из новеньких молодых офицеров - оба вскоре исчезли, так и не став настоящими БЕНАПами: одного сразило наповал, другой ослеп при разрыве снаряда и через три-четыре месяца сгинул куда-то навсегда… А вот женщин уже не было. В батальоне были, но в Содружестве не осталось. Ни одной.
Борис Токачиров прикатил как бы невзначай. Стоял чуть в стороне, облокотившись о ствол дерева и заложив ногу за ногу. Его карие глаза "с поволокою" ни на кого не смотрели, а странно блуждали… Его появления, откровенно говоря, не ждали, ОБС (Одна Баба Сказала), что у него в штакоре завелась авторитетная заноза, и будто это она устроила ему перевод из батальона в группу офицеров связи - чего не придумают в ОБС… На преподавательском месте расположился бывший директор школы Никита Хангени. А председатель сидел почему-то на отшибе, на самой последней парте, словно двоечник. Лицо было серое, отсутствующее, как с мрачного перепоя без похмелья. Хотя ничего такого и в помине не было.
- Теперь вас не соберешь… - произнес Хангени запинаясь.
Полностью независимой походкой приближался Валентин. Так и не вынимая рук, глубоко запущенных в карманы распахнутой шинели, он присел на свободную скамью и покрутил головой, зорко оглядывая присутствующих. Очень походил на хищную птицу перед атакой… После внушительной паузы Белоус произнес:
- Королевская шхуна! Принять швартовы!
- Я не поздоровался, чтобы только не мешать… - удостоил его ответом военфельдшер. - Всем доброго здравия!
- Из семнадцати с половиной тысяч рублей, - продолжал Хангени, - для родных Николы Лысикова, Антонины Прожериной, Виктора Кожина и Андрюши Родионова израсходовано переводами одиннадцать с половиной тысяч, - это походило на своеобразные финансовые поминки.