Поднялся шум ликования. Солдатская масса батальона раскололась, как стеклянная банка, залитая крутым кипятком. Лопнула, но развалилась не на равные части. Большинство (это было видно) пошли за майором. Он был доволен и вытирал носовым платком лысину и шею. Хангени растерянно озирался по сторонам и старался не встретиться взглядом с председателем.
- Там!.. Там можно будет! - закреплял майор свой успех.
Взводный не выдержал, кровь прилила к голове, колотило в висках.
- Сволота не потрошенная… - вырвалось у него на пределе ненависти, и кое-кто мог услышать.
А сам он уже стоял с поднятой рукой, на мгновение все стихли, думали, что командир взвода управления просит слова, а он гаркнул:
- Взво-о-од! Слушай мою команду! - Вышел на свободную прогалину. - Становись! - солдаты и сержанты повскакивали с мест и бросились строиться: продрогли, да и ужин уже, наверное, принесли. Команда была исполнена мгновенно.
- Собрание не окончено! - отмахнул рукой Градов.
- Р-равняйсь!.. Сми-и-ирно! - как будто и не слышал командир.
- Гвардии старший лейтенант, что вы там?.. - майор все еще полагал, что это недоразумение.
- В расположение ша-а-агом марш! - взвод топнул и двинулся.
- Лей-те-на-а-ант, вы мне ответите!.. Наза-а-ад!
- Бего-о-ом - марш! - неслось по лесу.
- Да я тебя за это!.. - летело вдогонку.
Романченко, как медведь вывалившийся из берлоги, заорал:
- Втор-р-рая р-р-рота! Станови-и-ись! И шагом марш… - было похоже, что он вздремнул и только что проснулся.
- Романченко, а ты куда? - удивился Градов.
- Так ведь уже… - сам исправно откозырял майору и в сопровождении офицеров пошел через лес.
Танкисты поэкипажно расползлись во все стороны, танкисты строем не ходят - они любят "поэкипажно"!
Остался взъерошенный майор у столика, покрытого тряпкой, и поблизости нервно закуривал капитан Хангени. Им предстояло выяснение отношений, а Хангени не любил и избегал ссор. "Нанаец ссориться не любит, нанаец любит любить", - говорил он с очаровывающей улыбкой. Не один Хангени, почти все офицеры старались не сталкиваться с замполитом - это было опасно.
* * *
В лесу смеркается быстро.
Строй стоял возле землянок, тяжело дышали после пробежки.
- Все слышали, что сказал майор? - строй ответил. - И видели, куда он вытягивал руку? - спросил командир. - Так вот, торжественно обещаю: всякого, кто вздумает поступить согласно бодрому совету гвардии майора, хоть и в "той самой Германии"… уж извините, расстреляю.
Кажется, всю неприязнь и злобу, накопившиеся против майора, он срывал на своих солдатах. Снова водворилась тошнотворная тишина. Командир сказал опять не то и не так, как хотел или как должен был… И один из стоявших в строю произнес негромко, лениво, но отчетливо:
- Отвечать будете.
Командир прошел вдоль строя - благо не километр… Есть такой миг, когда сумерки в лесу густеют от секунды к секунде… Обнаружил, даже не обнаружил, а по голосу определил смельчака - это был совсем уж ни в чем не повинный радиомастер Лапин. И надо было бы промолчать или отшутиться, а он, в упор глядя ему в глаза, сказал:
- Только вы об этом уже знать не будете.
Вроде бы все завершилось довольно эффектно, на высокой ноте, но все равно скверно. Хуже не придумаешь. Он как бы только на словах, а все равно пригрозил расстрелом ни в чем не повинному человеку… "Ну и сволота же ты, - сказал он сам себе в сердцах. - Ну и паскудина!.. А ведь кто-нибудь из них, стоящих в строю, так про меня и подумал…"
Страсти по Андрею
Немецкий грузовик, до отказа набитый ранеными, подорвался на тяжелой мине. Можете себе представить эту свалку, эту муку в предрассветных, еле различимых сумерках, в непролазной грязи, припорошенной мокрым снегом… Все произошло чуть севернее Каменец-Подольска в последний день марта 1944 года, всего восемь месяцев назад.
Андрюша Родионов попал в лапы к разъяренному врагу в самый неподходящий момент - их и так колошматили со всех сторон, а Андрей был командиром этой трижды проклятой диверсионной группы… На нем были танковые погоны - знак того, что пощады не будет. Все участники группы были уничтожены сразу - они напоролись на крепкую засаду. Никто так и не узнал подробностей боя (а может быть, его и не было). Убитые лежали горсточкой поблизости от уложенных в длинный ряд и приготовленных к погребению немцев… Родионова прижали рогатинами к массивным деревянным воротам. С ним не церемонились, его не допрашивали. Его распинали… Он не ругался, не просил пощады, не взывал к небу, не проклинал… Истошно выкрикивал что-то и затыкался, как будто терял сознание, но глаза все время были раскрыты… А те забивали не гвозди, а какие-то ржавые кованые крюки (где они только их добыли?)… Один забивал полукувалдой, другой деревянной колотушкой и часто промахивался… Его распинали на крепких воротах с растянутыми в стороны руками и ногами… Кажется, так был распят апостол Андрей Первозванный. Потому Андреевский флаг имеет голубой крест по диагонали угла в угол; орден Андрея Первозванного считался самой высокой наградой Российской Империи… Но Андрюша всего этого не знал. Не знали и ошалевшие от войны, от зимы, поражений и безысходности выдирающиеся из окружения немцы. Только представьте себе: неуклюжий грузовик, холодная, насквозь сырая тьмища, кузов, переполненный стонами, торчащими обмотанными конечностями… и все это еще раз взрывается… Только представьте себе…
Это он, Андрей Родионов, по натуре самый добрый и самый незлобивый малый, подорвал на мине автомашину с тяжелоранеными… И вот он, ОДИН, за всех бешеных изуверов и мстителей погибал в муках распятия… Добровольных палачей издали уже звали камарады, торопили, сокрушались их бестолковостью, медлительностью. Завершали, доколачивали как попало, наспех, - Андрюша уже и не вскрикивал, не звал на помощь. Глаза были раскрыты. В глазах стояли кровь и Небо… Немцы уже бежали (догоняли своих), один из них остановился, обернулся и выстрелил в распятого на воротах. Он не промахнулся - это уже была не месть, а это уже было сострадание.
Вместо молитвы
Повторять и повторять, пока не услышат:…Убивает и калечит на войне всех и всякого: кто воюет и кто не воюет, не об этом речь… А воевать - это непрерывно и сознательно подвергать свою жизнь смертельной (обязательно смертельной!) опасности. Не в случайном порыве, не спасая в последний момент свою жизнь или даже чью-нибудь… А непрерывно и долго, повседневно воевать; а также непрерывно и долго, вседневно и всенощно грозить врагу и наносить ему смертельный урон. Иначе это сделает он - твой враг. И еще: обязательно, все двадцать четыре часа в сутки, нести ответственность за жизнь своего товарища, за жизнь твоего подчиненного, который тебе, тебе лично, это достояние вверил… Не было такого на этой войне, не было… "Не в традиции!" Жизнь одного человека не стоила ничего, группа людей не стоила ничего, людские массы не стоили ничего. А все эти лозунги выдумывали и орали до хрипоты те, кто сам не воевал и боялся, что его туда могут сунуть головой по недоразумению или в наказание.
Воевать, а не "присутствовать в прифронтовой полосе" - была участь тех, жизни которых "не представляют особой ценности", а это и был Народ Великой Страны.
"С ОРУЖИЕМ В РУКАХ!.."
…Участник не сражается - он причастен к сражению. Сражается воин… А погибнуть может и тот и другой. Это норма… Один наносит прямой ущерб врагу, другой способствует этому или наблюдает происходящее через бинокль… А погибнуть и наблюдатель может раньше, чем воин. Тут игра случая. Как говаривала ефрейтор Клава: "Подумаешь, делов-то на три копейки". Она не воевала, а погибла…