- Его подарила мисс Мариан, - сообщил я. - Мисс Мариан Модсли, из Холла.
- Правда? - спросил он, вытирая мне колено. - Я с этими господами почти не знаюсь. Потерпите, сейчас будет больно. - Он обмакнул тряпку в карболку и приложил к ране. В глазах встали слезы, но я даже не поморщился. - Да вы спартанец, - похвалил он, и лучшей награды мне не требовалось. - А теперь перевяжем вот этим. - Он достал старый носовой платок.
- А вам он не понадобится? - встревожился я.
- У меня их хватает. - Мой вопрос его немного озадачил. Он сильно затянул повязку. - Не туго?
Мне нравилось, как он, словно через силу, заботился обо мне.
- Попробуйте походить, - велел он.
Я заковылял по каменным плитам кухонного пола: повязка держала, и стало легче. Как приятно сознавать, что у истории с плохим началом - отличный конец! Вот уж будет о чем рассказать! Вдруг меня словно током ударило: с ним надо как-то рассчитаться! Разумеется, как и все дети, я привык, что взрослые делают для меня то и это, но я был уже не ребенок и понимал, что значит "оказать услугу". Предложить ему деньги? Неудобно, да у меня их и нет. Как же быть? Может, что-то подарить ему? О подарках я задумывался нередко. Я оглядел кухню - здесь не было никаких украшений, разве что календарь скотовода, и все разительно отличалось от моего теперешнего обиталища - и напыщенно произнес:
- Большое вам спасибо, мистер Берджес. (Здорово я всунул "мистера".) Могу ли быть вам чем-нибудь полезен?
Я не сомневался, что он откажется, но он как-то строго посмотрел на меня и сказал:
- Может, и так.
Я вмиг навострил уши.
- Передадите кое-что для меня?
- Разумеется, - разочарованно ответил я - подумаешь, просьба! Я вспомнил поручение Тримингема и какой из этого вышел толк. - Что нужно передать и кому?
Он ответил не сразу, взял кувшин с помутневшей водой и выплеснул ее в раковину. Вернулся и встал надо мной.
- Вы не очень торопитесь? - спросил он. - Можете подождать несколько минут? - Он всегда говорил как бы всем телом, и слова его звучали удивительно весомо.
Я глянул на часы, прикинул.
- Чай у нас только в пять часов, - объяснил я. - Поздновато, да? Дома мы чаевничаем раньше. Так что могу подождать... ну, десять, пятнадцать минут.
Он улыбнулся и сказал:
- К чаю опаздывать не стоит. - Что-то его беспокоило, весь он будто переменился. - Хотите взглянуть на лошадей?
- Да, конечно. - Я постарался выказать интерес.
Мы подошли к длинному кирпичному сараю с четырьмя дверьми, в каждой - оконце, за которым виднелась голова лошади.
- Это Брайтон, - начал представлять он. - Мой главный ломовик, но в пару ни с кем впрягаться не хочет, только сам. Чудной, да? А эта гнедая кобыла - Улыбка - хороша, работу любит, но вот урожай соберем, ей время жеребиться; этого серого звать Боксер, ничего, только зубы малость длинноваты. А на этом я езжу по делам, иногда на охоту. Смотрите, какой красавец, а?
Он пригнулся и поцеловал бархатный нос, и лошадь благодарно повела ноздрями и сильно втянула ими воздух.
- А как его зовут? - спросил я.
- Дикий Злак, - ответил он с ухмылкой, и я ухмыльнулся в ответ, не ведая чему.
Казалось, вся полуденная жара сосредоточилась вокруг нас, она усиливала запах лошадей, навоза, все запахи фермы. Мне стало как-то неуютно, слегка закружилась голова, и все-таки жара бодрила меня. И когда, покончив с осмотром лошадей, мы направились к дому, я и огорчился, и обрадовался.
У входа в кухню фермер вдруг резко спросил:
- Сколько вам лет?
- В этом месяце, двадцать седьмого, будет тринадцать, - солидно ответил я, надеясь услышать что-то вроде: "Вот это здорово!" - взрослые редко пропускают мимо ушей новость о чьем-то дне рождения.
Но он сказал:
- А я думал, вам чуть больше. На вид вы старше своих лет.
Услышать это было лестно, тем более от человека столь внушительных размеров.
- Не знаю, надежный ли вы человек, - добавил он затем.
Я изумился, даже немного обиделся: но только немного - ведь это прелюдия, он, должно быть, хочет мне довериться.
Все же я негодующе произнес:
- Конечно, надежный. В моем табеле так и написано: "заслуживающий доверия". И директор то же самое сказал.
- И все-таки, - с сомнением произнес он, пристально оглядывая меня, - откуда я знаю, что вы будете держать язык за зубами?
Задавать такой вопрос школьнику - это просто глупо. Все мы клялись хранить тайну. Я взглянул на него чуть ли не с жалостью.
- Вы хотите, чтобы я перекрестился?
- Делайте что угодно, - ответил он. - Но если проболтаетесь... - Он не закончил фразу, но в воздухе повисла физическая угроза, столь естественная в присутствии этого человека.
- О нашей встрече? - спросил я. - Клянусь, я бы ни за что не сказал, но они увидят разбитое колено.
Он словно не слышал.
- Там есть мальчик, - спросил он, - паренек вашего возраста?
- Да, мой приятель Маркус, - согласился я. - Но он сейчас болеет.
- Ах, вот что, болеет, - задумчиво повторил фермер. - Значит, вы вроде сам себе хозяин.
Я объяснил: обычно после обеда мы играем вместе, но сегодня я пошел прогуляться один. Он слушал вполуха, потом сказал:
- У них там большой дом, да, здоровенный дом и полно комнат?
- Если считать спальни, - ответил я, - даже и не знаю, сколько.
- И, наверное, всегда кругом люди, болтают друг с другом и так далее? Все у всех на виду, наедине с кем-то и не останешься?
Я терялся в догадках: куда он клонит?
- Ну, со мной-то мало кто разговаривает, - пояснил я. - Они же взрослые, играют во взрослые игры - вист, теннис, ну, и болтают просто так, болтовни ради (мне это казалось очень странным занятием). Но иногда я кое с кем разговариваю, сегодня, например, с виконтом Тримингемом после церкви, а однажды я провел целый день с Мариан - вы ее знаете, она сестра Маркуса, не девушка, а загляденье - мы с ней ездили в Норидж.
- Вон что, провели вместе целый день? - переспросил фермер. - Так вы с ней небось добрые приятели?
Я задумался. В отношении Мариан мне не хотелось брать на себя больше, чем было в самом деле.
- Сегодня утром мы снова разговаривали, - сообщил я ему, - по дороге в церковь, хотя она вполне могла предпочесть мне виконта Тримингема. - Я попытался вспомнить, когда она еще ко мне обращалась. - Она часто подходит ко мне, даже когда вокруг взрослые - пожалуй, только она, больше никто. Да они мне и не особенно нужны. А ее брат Дэнис сказал, что я - возлюбленный Мариан. Несколько раз говорил.
- Вот оно что? - отозвался фермер. - Значит, вы иногда остаетесь наедине? Ну, то есть сидите в комнате вдвоем, а больше никого нет?
Он говорил с большим нажимом, выделяя слова, будто сцена представала у него перед глазами.
- Ну, иногда, - признался я, - мы сидим вместе на диване.
- На хозяйском диване? - переспросил он.
Надо было его просветить. Дома у нас и то было два дивана. Здесь, кажется, ни одного. Ну, а в Брэндем-Холле...
- Видите ли, - пояснил я, - у них там много диванов.
Он понял.
- Но когда вы сидите вместе и болтаете...
Я кивнул - мы сидели и болтали.
- Вы сидите близко от нее?
- Близко от нее? - повторил я. - Ну, вообще-то, ее платье...
- Да, да, - закивал он, уловив с полуслова. - Эти платья занимают столько места! Но все же достаточно близко... чтобы передать ей что-то?
- Передать ей что-то? Ну, конечно, я могу ей что-то передать. - Как будто речь шла о болезни; я еще не совсем забыл о кори. Он быстро сказал:
- К примеру, письмо. Но так, чтобы никто не видел.
Я едва сдержал смех - такой пустяк, а он вон до чего разволновался.
- Конечно, - сказал я. - Для этого - достаточно близко.
- Тогда я напишу ей, - заявил он, - если подождете.
Он отошел, но тут мне пришла в голову одна мысль.
- Как же вы ей напишете, если не знаете ее?
- Кто сказал, что я ее не знаю? - почти свирепо возразил он.
- Вы. Сказали, что никого в Холле не знаете. А она мне сказала, что не знает вас, - я спрашивал.
Он на мгновение задумался, в глазах появилось напряженное выражение - такое же было, когда он плыл.
- Она сказала, что не знает меня? - переспросил он.
- Ну, сказала, может, вы и встречались, но она не помнит.
Он глубоко вздохнул.
- Она знает меня, только по-особому, - произнес он. - Я, можно сказать, ее друг, но не такой, с какими она ходит. Это, наверное, она и имела в виду... - Он помолчал. - У нас с ней дела.
- Это секрет? - жадно спросил я.
- Еще какой, - ответил он.
На меня вдруг накатила слабость, будто псалмы перевалили за пятьдесят стихов; как ни странно (обычно взрослые насчет таких вещей ужасно тупы), он это заметил и тут же сказал:
- У вас вид - совсем никуда. Сядьте и поднимите ногу. Вон табурет. Диванов у меня нет, что поделаешь. - Он усадил меня на стул. - Я недолго, - добавил он.
Но вышло долго. Он достал бутылку черно-синих чернил "Стивенс" (у него даже не было чернильницы), лист писчей линованной бумаги и принялся старательно писать. Ручка терялась в его больших пальцах.
- Может, лучше передать на словах? - предложил я.
Он с прищуром глянул на меня.
- Вы не поймете, - сказал он.
Наконец письмо было готово. Он сунул его в конверт, лизнул края клапана и прижал его кулаком, словно утюгом. Я протянул руку, но письма не получил.