Голсуорси Джон - Цветок в пустыне стр 14.

Он шёл пешком и размышлял: "Уилфрид влюблён. Следовательно, к десяти он должен быть уже дома, если только у него не начался приступ поэтической горячки. Однако даже в этом случае невозможно писать стихи на улице или в клубе, где сама обстановка преграждает путь потоку вдохновения". Майкл пересёк Пэл-Мэл, пробрался сквозь лабиринт узких улочек, заселённых свободными от брачных уз представителями сильного пола, и вышел на Пикадилли, притихшую перед бурей театрального разъезда. Оттуда по боковой улице, где обосновались ангелы-хранители мужской половины человечества - портные, букмекеры, ростовщики, свернул на Корк-стрит. Было ровно десять, когда он остановился перед памятным ему домом. Напротив помещалась картинная галерея, где он впервые встретил Флёр. Майкл с минуту постоял, - от наплыва минувших переживаний у него закружилась голова. В течение трёх лет, пока нелепое увлечение Уилфрида его женой не разрушило их дружбу, он оставался его верным Ахатом. "Мы были прямо как Давид с Ионафаном", - подумал Майкл, подымаясь по лестнице, и былые чувства захлестнули его.

При виде Майкла аскетическое лицо оруженосца Стэка смягчилось.

- Мистер Монт? Рад видеть вас, сэр.

- Как поживаете, Стэк?

- Старею, конечно, а в остальном, благодарю вас, держусь. Мистер Дезерт дома.

Майкл снял шляпу и вошёл.

Уилфрид, лежавший на диване в тёмном халате, приподнялся и сел:

- Хэлло!

- Здравствуй, Уилфрид.

- Стэк, вина!

- Поздравляю, дружище!

- Знаешь, я ведь впервые встретил её у тебя на свадьбе.

- Без малого десять лет назад. Ты похищаешь лучший цветок в нашем семейном саду, Уилфрид. Мы все влюблены в Динни.

- Не хочу говорить о ней, - тут слова бессильны.

- Привёз новые стихи, старина?

- Да. Сборник завтра пойдёт в печать. Издатель тот же. Помнишь мою первую книжку?

- Ещё бы! Мой единственный успех.

- Эта лучше. В ней есть одна настоящая вещь.

Стэк возвратился с подносом.

- Хозяйничай сам, Майкл.

Майкл налил себе рюмку бренди, лишь слегка разбавив его. Затем сел и закурил.

- Когда женитесь?

- Брак зарегистрируем как можно скорее.

- А дальше куда?

- Динни хочет показать мне Англию. Поездим, пока погода солнечная.

- Собираешься назад в Сирию? Дезерт заёрзал на подушках:

- Не знаю. Может быть, позднее. Динни решит.

Майкл уставился себе под ноги, - рядом с ними на персидский ковёр упал пепел сигареты.

- Старина… - вымолвил он.

- Да?

- Знаешь ты птичку по имени Телфорд Юл?

- Фамилию слышал. Бульварный писака.

- Он недавно вернулся из Аравии и Судана и привёз с собою сплетню.

Майкл не поднял глаз, но почувствовал, что Уилфрид выпрямился, хотя и не встал с дивана.

- Она касается тебя. История странная и прискорбная. Он считает, что тебя нужно поставить в известность.

- Ну?

У Майкла вырвался невольный вздох.

- Буду краток. Бедуины говорят, что ты принял ислам под пистолетом. Ему рассказали это в Аравии, затем вторично в Ливийской пустыне. Сообщили все: имя шейха, название местности в Дарфуре, фамилию англичанина.

И снова Майкл, не поднимая глаз, почувствовал, что взгляд Уилфрида устремлён на собеседника и что лоб его покрылся испариной.

- Ну?

- Он хочет, чтобы ты об этом знал, и поэтому сегодня днём в клубе все рассказал моему отцу, а Барт передал мне. Я обещал поговорить с тобой. Прости.

Наступило молчание. Майкл поднял глаза. Какое необычайное, прекрасное, измученное, неотразимое лицо!

- Прощать не за что. Это правда.

- Старина, дорогой!..

Эти слова вырвались у Майкла непроизвольно, но других за ними не последовало.

Дезерт встал, подошёл к шкафу и вынул оттуда рукопись:

- На, читай! В течение двадцати минут, которые заняло у Майкла чтение поэмы, в комнате не раздалось ни звука, кроме шелеста переворачиваемых страниц. Наконец Майкл отложил рукопись:

- Потрясающе!

- Да, но ты никогда бы так не поступил.

- Понятия не имею, как бы я поступил!

- Нет, имеешь. Ты никогда бы не позволил рефлексии или чёрт знает ещё чему подавить твоё первое побуждение, как это сделал я. Моим первым побуждением было крикнуть: "Стреляй и будь проклят!" Жалею, что тогда промолчал и теперь сижу здесь! Удивительнее всего то, что я не дрогнул бы, если бы он пригрозил мне пыткой, хотя, конечно, предпочитаю ей смерть.

- Пытка - жестокая штука.

- Фанатики не жестоки. Я послал бы его ко всем чертям, но ему в самом деле не хотелось стрелять. Он умолял меня - стоял с пистолетом и умолял меня не вынуждать его выстрелить. Его брат - мой друг. Странная вещь фанатизм! Он стоял, держал палец на спуске и упрашивал меня. Чертовски гуманно! Он, видишь ли, был связан обетом. А когда я согласился, он радовался так, что я в жизни ничего подобного не видел.

- В поэме про это нет ни слова, - вставил Майкл.

- Чувство жалости к палачу ещё не может служить оправданием. Я не горжусь им, тем более что оно спасло мне жизнь. Кроме того, не уверен, сыграло ли оно решающую роль. Религия - пустой звук, когда ты неверующий. Если уж умирать, так за что-нибудь стоящее.

- А ты не думаешь, что тебя оправдают, если ты все будешь отрицать? - спросил подавленный Майкл.

- Ничего я не буду отрицать. Если это выплывет наружу, я за это отвечу.

- Динни в курсе?

- Да. Она прочла поэму. Я не собирался ей говорить, да вот пришлось. Она держалась так, как никто бы не сумел, - изумительно!

- Ясно. Я считаю, что тебе следует отрицать все - хотя бы ради Динни.

- Нет, я просто обязан отказаться от неё.

- Это уж решать не тебе одному, Уилфрид. Если Динни любит, так беззаветно…

- Я тоже.

Удручённый безвыходностью положения, Майкл встал и налил себе ещё бренди.

- Правильно! - одобрил Дезерт, следя за ним глазами. - Представь минуту, что это стало достоянием прессы!

И Дезерт расхохотался.

- Но ведь Юл оба раза слышал эту историю только в пустыне, - сказал Майкл с внезапной надеждой.

- Что сегодня сказано в пустыне, завтра разнесётся по базарам. Нет, рассчитывать не на что. Мне не отвертеться.

Майкл положил ему руку на плечо:

- В любом случае можешь располагать мною. Моё мнение такое: кто смел, тот и преуспел. Но я, конечно, предвижу, что тебе придётся вытерпеть.

- Мне приклеят ярлык "трус", а с ним хорошего не жди. И правильно приклеят.

- Чушь!

Уилфрид, не обратив внимания на этот возглас, продолжал:

- При мысли, что придётся погибнуть ради жеста, ради того, во что я не верю, всё моё существо взбунтовалось. Легенды, суеверия - ненавижу этот хлам. Я готов пожертвовать жизнью, только бы нанести им смертельный удар. Если бы меня заставили мучить животных, вешать человека, насиловать женщину, я бы, конечно, скорее умер, чем уступил. Но какого чёрта умирать только для того, чтобы доставить удовольствие тем, кого я презираю за то, что они исповедуют устаревшие вероучения, которые принесли миру больше горя, чем любой из смертных. Скажи, какого чёрта?

Эта страстная вспышка напугала Майкла. Расстроенный и мрачный, он пробормотал:

- Религия - символ!..

- Символ? Не сомневайся, я сумею постоять за любое стоящее дело - за честность, человечность, мужество. Как-никак я прошёл войну. Но почему я должен стоять за то, что считаю насквозь прогнившим?

- Мы обязаны это скрыть! - взорвался Майкл. - Мне нестерпимо думать, как куча болванов будет воротить нос при виде тебя.

Уилфрид пожал плечами:

- Поверь, я сам от себя его ворочу. Никогда не подавляй своё первое побуждение, Майкл.

- Что же ты собираешься делать?

- Не всё ли равно? Будь что будет. Так или иначе, меня не поймут, а если даже поймут, никто не станет на мою сторону. Да и зачем? Я ведь в разладе с самим собой.

- По-моему, в наши дни найдётся немало таких, кто поддержит тебя.

- Да, таких, с которыми стоять рядом и то противно. Нет, я - отверженный.

- А Динни?

- С ней я всё улажу.

Майкл взялся за шляпу:

- Если я могу быть полезен, рассчитывай на меня. Спокойной ночи, старина,

- Благодарю. Спокойной ночи!

Прежде чем Майкл вновь обрёл способность рассуждать, он уже был на улице. Уилфрид попал в ловушку! Он до того ослеплён своим бунтарским презрением к условностям и почитателям их, что разучился здраво смотреть на вещи, - это ясно. Но нельзя безнаказанно зачёркивать ту или иную черту в едином образе Англичанина, - кто изменит в одном, того и в другом сочтут изменником. Разве те, кто не знает Уилфрида близко, поймут это нелепое чувство сострадания к своему же палачу? Горькая и трагичная история. Ему без суда и разбора публично приклеят ярлык труса.

"Конечно, - думал Майкл, - у него найдутся защитники: всякие там маньяки-эгоцентристы или красные, но от этого ему будет только хуже. Нет ничего отвратительнее, чем поддержка со стороны людей, которых ты не понимаешь и которые не понимают тебя. И какой прок от такой поддержки для Динни, ещё более далёкой от них, чем Уилфрид? Все это…"

Предаваясь этим невесёлым размышлениям, Майкл пересёк Бонд-стрит и через Хэй-хилл вышел на Беркли-сквер. Если он не повидает отца до возвращения домой, ему не уснуть.