Матье сделал несколько шагов к лестнице. Он слышал голос Сары. "Вот она открыла входную дверь, стоит на пороге и улыбается Брюне. Почему она медлит и не спускается?" Он повернул назад, посмотрел на ребенка, посмотрел на муху. "Ребенок. Мыслящая плоть, которая кричит и кровоточит, когда ее убивают. Муху убить легче, чем ребенка". Он пожал плечами: "Я никого не собираюсь убивать. Я только хочу помешать ребенку родиться". Пабло снова принялся играть в кубики, о Матье он уже забыл. Матье протянул руку, коснулся пальцем стола и удивленно повторил про себя: "Помешать родиться..." Как будто где-то был готовый ребенок, ждущий своего часа, чтобы выпрыгнуть по другую сторону декораций в эту пьесу жизни, под солнце, а Матье загораживает ему проход. И, действительно, почти так и было: существовал совсем маленький человечек, задумчивый и тщедушный, капризный и болезненный, с белой кожей, с большими ушами, с родинками, с горсточкой отличительных примет, какие заносят в паспорт, человечек, который никогда не будет бегать по улицам – одной ногой по тротуару, а другой в сточной канавке; у него были глаза, пара зеленых глаз, как у Матье, или черных, как у Марсель, и они никогда не увидят ни сине-зеленых зимних небес, ни моря, ни единого лица; у него были руки, которые никогда не коснутся ни снега, ни женской плоти, ни коры дерева; был образ мира, кровавый, светлый, угрюмый, полный увлечений, мрачный, полный надежд, образ, населенный садами и домами, ласковыми девушками и ужасными насекомыми, образ, который разрушат проколом спицы, точно воздушный шарик в Луврском парке.
– Вот и я, – сказала Сара, – простите, что заставила вас ждать.
Матье поднял голову и почувствовал облегчение: она склонилась над перилами, тяжелая и уродливая; то была зрелая женщина, со старой плотью, которая, казалось, вышла из солености и никогда не была рождена. Сара ему улыбнулась и быстро спустилась по лестнице, кимоно развевалось вокруг коротеньких ног.
– Ну что? Что случилось? – жадно спросила она. Большие тусклые глаза настойчиво рассматривали его. Он отвернулся и сухо сказал:
– Марсель беременна.
– Вот как!
Вид у Сары был скорее обрадованный. Она застенчиво начала:
– Итак... вы скоро...
– Нет, нет, – живо перебил ее Матье, – мы не хотим детей.
– А! Да, – сказала она, – понимаю. Она опустила голову и умолкла. Матье не смог вынести эту печаль, которая не была даже упреком.
– Помнится, и с вами такое когда-то случалось. Гомес мне говорил, – грубовато возразил он ее мыслям.
– Да. Когда-то...
И вдруг она подняла глаза и порывисто добавила:
– Знаете, это пустяк, если не упустишь время.
Она запрещала себе осуждать его, она отбросила осуждение и упреки, у нее было только одно желание – утешить.
– Это пустяк...
Он попытался улыбнуться, посмотреть в будущее с надеждой. Теперь по этой крошечной и тайной смерти будет носить траур только она.
– Послушайте, Сара, – сказал Матье раздраженно, – попытайтесь меня понять. Я не хочу жениться. И это не из эгоизма: по-моему, брак...
Он остановился: Сара была замужем, она вышла за Гомеса пять лет назад. Немного погодя он добавил:
– К тому же Марсель тоже не хочет ребенка.
– Она что, не любит детей?
– Они ее не интересуют.
Сара казалась озадаченной.
– Да, – проговорила она, – да... Тогда действительно... Она взяла его за руки.
– Мой бедный Матье, как вы должны быть огорчены! Я хотела бы вам помочь.
– Именно об этом и речь, – сказал Матье. – Когда у вас были... эти затруднения, вы к кому-то обращались, кажется, к какому-то русскому.
– Да, – сказала Сара и переменилась в лице. – Это было ужасно.
– Да? – спросил Матье дрогнувшим голосом. – А что... это очень больно?
– Нет, не очень, но... – жалобно сказала она. – Я думала о маленьком. Знаете, так хотел Гомес. А в то время, когда он чего-то хотел... Но это был ужас, я никогда... Сейчас он мог бы умолять меня на коленях, но я бы этого снова не сделала.
Она растерянно посмотрела на Матье.
– После операции мне дали пакетик и сказали: "Бросьте в сточную канаву". В сточную канаву! Точно дохлую крысу! Матье, – сказала она, сильно сжимая ему руку, – вы даже не знаете, что собираетесь сделать!
– А когда производят на свет ребенка, разве больше знают? – с гневом спросил Матье.
Ребенок – одним сознанием больше, маленький бессмысленный отсвет, который будет летать по кругу, ударяться о стены и уже не сможет убежать.
– Нет, но я хочу сказать: вы не знаете, чего требуете от Марсель. Боюсь, как бы она вас позже не возненавидела.
Матье снова представил себе глаза Марсель, большие, скорбные, обведенные кругами.
– Разве вы ненавидите Гомеса? – сухо спросил он. Сара сделала жалкий и беспомощный жест: она никого не могла ненавидеть, а Гомеса меньше, чем кого бы то ни было.
– Во всяком случае, – сказала она, замкнувшись, – я не могу направить вас к этому русскому, он все еще оперирует, но он спился, я ему больше не доверяю. Два года назад он влип в грязную историю.
– А другого вы никого не знаете?
– Никого, – медленно сказала Сара. Но вдруг доброта озарила ее лицо, и она воскликнула: – Да нет же, я придумала, как же я раньше не догадалась. Я все улажу. Вальдман. Вы его не видели у меня? Еврей, гинеколог. Это в некотором роде специалист по абортам, с ним вы будете спокойны. В Берлине у него была огромная врачебная практика. Когда нацисты пришли к власти, он поселился в Вене. Затем произошел аншлюс, и он приехал в Париж с маленьким чемоданчиком. Но задолго до того он переправил все свои деньги в Цюрих.
– Вы думаете, получится?
– Естественно. Сегодня же пойду к нему. – Я рад, – сказал Матье, – я страшно рад. Он не очень дорого берет?
– Раньше он брал до двух тысяч марок.
Матье побледнел: "Это же десять тысяч франков!"
Она живо добавила:
– Это был грабеж, он заставлял платить за свою репутацию. Здесь его никто не знает, и он будет разумней: я предложу ему три тысячи франков.
– Хорошо, – сказал Матье, стиснув зубы. В мозгу стучало: "Где я возьму такие деньги?"
– Послушайте, – решилась Сара, – а почему бы мне не пойти к нему сейчас же? Он живет на улице Блез-Де-гофф, это совсем рядом. Я одеваюсь и выхожу. Вы меня подождете?
– Нет, я... У меня назначена встреча на половину одиннадцатого. Сара, вы сокровище, – сказал Матье.
Он взял ее за плечи и, улыбаясь, встряхнул. Она поступилась ради него своим сильнейшим отвращением, из великодушия стала соучастницей в деле, которое внушало ей ужас: она светилась от удовольствия.
– Где вы будете в одиннадцать? – спросила она, – Я могла бы вам позвонить.
– Я буду в "Дюпон Латен" на бульваре Сен-Мишель. Я там дождусь вашего звонка, хорошо?
– В "Дюпон Латен", договорились.
Пеньюар Сары широко распахнулся на ее огромной груди. Матье прижал ее к себе из нежности и чтобы не видеть ее тела.
– До свиданья, – сказала Сара, – до свиданья, мой дорогой Матье.
Она подняла к нему ласковое безобразное лицо. В нем была трогательная и почти чувственная покорность, которая подстрекала скрытое желание сделать ей больно, вызвать у нее стыд. "Когда я ее вижу, – говорил Даниель, – я понимаю садистов". Матье расцеловал ее в обе щеки.
"Лето!" Небо неотступно преследовало улицу, это было какое-то природное наваждение; люди плавали в небе, лица их пламенели. Матье вдыхал зеленый, живой запах, свежую пыль; он сощурил глаза и улыбнулся. "Лето!" Он сделал несколько шагов; черный расплавленный асфальт, усыпанный белой крошкой, прилипал к его подошвам: Марсель была беременна, и это было другое лето.
Она спала, ее тело купалось в густой тени и потело во сне. Ее красивая смугло-фиолетовая грудь осела, капельки просачивались наружу, белые и солоноватые, как цветы. Она спит. Она всегда спит до полудня. Но пузырь в ее чреве не спит, ему некогда спать: он питается и раздувается. Время текло непреклонными и непоправимыми толчками. Пузырь раздувался, а время текло. "Деньги нужно найти в ближайшие двое суток".
Люксембургский сад, прогретый и белый: статуи, голуби, дети. Дети бегают, голуби взлетают. Сплошной световой поток, ускользающие белые вспышки. Матье сел на железную скамью: "Где найти деньги? Даниель не даст, но я все же у него спрошу... На худой конец всегда можно обратиться к Жаку". Газон курчавился у самых ног, статуя выгнула к нему молодой каменный зад, голуби ворковали и тоже казались каменными: "В конце концов мне не хватает каких-то двух недель, еврей подождет до конца месяца, а двадцать девятого зарплата".
Матье вдруг опомнился – он словно увидел то, о чем думает, и ужаснулся самому себе: "Сейчас Брюне идет по улицам, наслаждается светом, ему легко, потому что он в ожидании, он идет через хрупкий город, который вскоре разрушит, он чувствует себя сильным, он вышагивает немного вразвалку, осторожно, потому что еще не пробил час разрушения, он ждет его, он надеется. А я! А я! Марсель беременна. Уговорит ли Сара еврея? Где найти деньги? Вот о чем я размышляю!" Внезапно он снова увидел близко посаженные глаза под густыми черными бровями: "Из Мадрида. Клянусь тебе, я хотел туда поехать. Да не удалось". В голове пронеслось: "Я старик".