Всего за 114.9 руб. Купить полную версию
Однажды вечером я вышел на открытое пространство. Слева от меня линия холмов оборвалась, и я увидел обширную долину и блестящий поток, в который впадала моя река. На месте слияния двух рек образовался небольшой земляной мыс, заросший пальмами. Я остановился под ними и поднял голову. Среди густой зелени темнели связки кокосовых орехов, круглых, пушистых, словно детские головки. Плоды! Еда! Да еще в таком изобилии! Но горькая мысль отрезвила меня: я был слишком слаб, чтобы лазать по деревьям.
Пальмы тревожно шелестели на ветру. Я лег под ними на траву, закрыл глаза и прислушался. Только теперь я осознал, что умираю от голода. Выдернул из земли пук травы и принялся жевать светлые корешки. Мои губы, язык, глотка словно атрофировались. Я ничего не чувствовал. Лежал и слушал ночь.
Небо цвета индиго, четкие темные силуэты пальм, холодная круглая луна в вышине…
Млечный свет пронизывал вайи, серебрил длинные полоски листьев, и они блестели, как остро заточенные мечи.
Неужели конец мой уже близок и скоро наступит агония? – спрашивал я равнодушное небо. Умру ли я голодной смертью именно теперь, когда лежу под пальмами и пожираю взглядом роскошные плоды с восхитительной мякотью и кокосовым молоком? Сколько дней или часов я еще протяну, в позорном бессилии царапая скрюченными пальцами шершавые стволы?
Я понял, что должен немедленно покинуть это место, пока еще управляю своим телом и мыслями.
Все тонуло в призрачной дымке. Лунное сияние привело меня в смятение. Я чувствовал слабость, томление, тоску. Я изнывал от смутных желаний. Возможно, это просто инстинкт самосохранения заставил трепетать все мое существо, однако такие мучительные ощущения были мне знакомы – нечто подобное я испытывал и в прошлой, довоенной, жизни, в самые тихие, безмятежные дни. Ведь и прежде мне не раз случалось всматриваться в небо с такой же точно тревогой и жаждой в сердце. Я принялся рыться в памяти, пытаясь вспомнить один из таких случаев. Но у меня ничего не вышло.
Я посмотрел в темно-фиолетовую высь. И внезапно обнаружил, что с окружающими меня пальмами происходит странная метаморфоза. Их очертания расплывались, менялись… Вскоре вокруг меня уже стояли женщины, которых я когда-то знал и любил.
Молоденькое деревце с вайями, собранными в пучок, походило на танцовщицу. Я видел девушку, которая отвергла мою любовь, не уступила моим домогательствам.
Стройная пальма закуталась в сумрачную вуаль. Тяжелые вайи плавно ниспадали вниз, словно косы. А я видел женщину в годах, которая воспылала ко мне любовью и страдала от этого.
Еще одна пальма с пышным зеленым плюмажем оказалась… да-да, той самой темпераментной гордячкой… Ах, в наших сердцах жила настоящая любовь, но девушка не хотела в этом признаться даже самой себе и в конце концов бросила меня…
Три женщины, озаренные потоками лунного света, склонились надо мной и смотрели, как я умираю. А я воскрешал в памяти мгновения близости, блаженства и радости, которые давным-давно делил с ними. У одной бедра отличались необычайным изяществом, хрупкостью и в обхвате были такими же, как руки другой…
Я угасал, жизнь по капле вытекала из моего тела. Обессиленный, я никак не мог вспомнить пульсирующее сладострастие и жар экстаза, я помнил лишь предшествовавшие ему томительное предчувствие, вожделение и жажду.
Лунное сияние затопило, поглотило меня. Оно возбуждало во мне мучительное томление, какое вызывали женщины, духовно и физически недоступные мне.
Таким же недосягаемым было для меня и бездонное вечное небо. Но именно поэтому я страстно мечтал о нем. И неожиданно осознал одну поразительную вещь: я так жадно хватался за ускользавшие от меня обрывки реальности, изо всех сил пытался уберечь последние искры жизни не потому, что был еще жив, а потому, что был уже мертв. В столь парадоксальном открытии имелся один положительный аспект: если связь между мной и этим миром порвана, то у меня отпадает необходимость совершать самоубийство.
По губам моим скользнула снисходительная улыбка. Вскоре я уснул.
Глава 10
Крик петуха
Два дня и две ночи я провел под пальмами, потом поплелся дальше. Мне стоило огромных усилий подняться с земли. Но как только я встал и выпрямил спину, ноги зашагали сами собой.
Я цеплялся взглядом за каждую пальму, все надеялся найти на земле кокосовый орех. Вскоре я уже тащился по лесу, который террасой возвышался над рекой, и внимательно всматривался в заросли деревьев – ведь на них могли оказаться съедобные "подвески". Но мои поиски ни к чему не привели.
Пышная тропическая растительность, отражая солнечный свет, сияла яркой пустой красотой. Я усмехнулся, вспомнив, какими красками живописал когда-то природу этого благословенного края, где царит вечное лето…
Я вернулся на тропинку, бежавшую по берегу реки, и последовал за хрустальным потоком. Вода струилась по большим коричневым камням. На берегу из земли медленно сочилась черная маслянистая жидкость, тонкие струйки, переливаясь на солнце радужными красно-сине-желтыми узорами, уходили в песок.
Река становилась все шире и шире, по краям тянулась травянистая низина. Заросли тростника, рогозы и осоки, словно группы людей, теснились у воды. Блестящие остролистные растения заполонили земляные насыпи, холмики и даже самые маленькие кочки. Облако темного пуха игриво кружилось над плюшевыми "початками" и колосьями, а потом, подхваченное ветром, улетало прочь.
Слева от реки выросла одиночная гора, опушенная снизу густым тростником, который топорщился, как конская грива. Пока я разглядывал гору, в голове почему-то возник образ женского лобка.
Вдоль тростниковых зарослей змеилась тропинка, по ней я и отправился дальше. Дорожка, словно канавка или колея, сантиметров на пятнадцать углублялась в красную глинистую почву склона, на гладких бортиках виднелись пучки травы в разрезе: стебли, корневая система… Я присмотрелся внимательнее. Такие следы могла оставить только лопата! Я обнаружил свидетельство присутствия человека в безлюдной, дикой долине. Открытие потрясло и до смерти напугало меня.
А потом я услышал звук. Резкий, звонкий петушиный крик сыпался с верхушки холма, взрывая мирную полуденную тишину.
Следы от лопаты, истошное кукареканье… Все это говорило лишь об одном: где-то поблизости находились люди – филиппинцы! Опасность встречи с местным населением постоянно давила на нас, мы ведь знали, что захватчиков всегда ждет расплата.
Несмотря ни на что, я продолжил свое восхождение.
На макушке холма полоска тростника оборвалась. В своеобразной седловине лежало поле, которое по дальнему краю замыкалось стеной высоких темных деревьев. Из лесной гущи вновь понеслось петушиное пение. Тропинка бежала по полю прямо в чащу.
Под сводами вековых исполинов царила густая тень. По обеим сторонам дорожки, словно сторожевые башни, торчали два толстых чурбана. Дальше тропа разветвлялась – симметрично, как в английском парке. Между дорожками зеленела травка. Солнце заливало землю ярким светом и теплом. Вокруг стояла полнейшая тишина. В просвете между деревьями я увидел хижину. Наверное, именно там находятся куры… и люди!
Я колебался недолго. Меня словно что-то подгоняло в спину. Крепко сжав в руке винтовку, я промаршировал сквозь чащу, вышел на лужайку и… замер от удивления. Я не ожидал увидеть ничего подобного!
На гребне косогора приютилась хижина. Склон холма, усеянный стволами и бревнами, плавно переходил во впадину, из которой поднимался новый холм, также заваленный мертвыми деревьями.
Вокруг не было ни души. Несколько птиц примостились на ветвях необычного дерева с длинными, плоскими, как у тростника, листьями. Куры! Местные филиппинские куры, черные, жилистые, костлявые, похоже, еще не успевшие одичать. При моем приближении они оживленно закудахтали, посматривая друг на друга круглыми глазками, потом отвернулись от меня и затихли.
Невзрачные пернатые создания внезапно представились мне райскими птицами. Чистенькие, маленькие, они устроились на ветвях, как на насесте. Куры казались мне сказочными, неземными существами. Затем меня посетила отнюдь не поэтическая идея: я решил поймать волшебное создание. Я знал, что, в отличие от наших, толстых и неуклюжих кур, эти умеют летать, и стал тихо подкрадываться к добыче, надеясь застать жертву врасплох. Но не успел я сделать и двух шагов, как куры вспорхнули с дерева и, отлетев на приличное расстояние, опустились в траву.
Я бросился на землю, прицелился и выстрелил. Птицы, захлопав крыльями, взмыли в небо. Они перелетели на нижнюю часть склона и стали деловито расхаживать между бревнами, звонко переговариваясь друг с другом.
Опять неудача! Меня переполняли отчаяние и досада. Совсем недавно я в полном изнеможении лежал под пальмами и беспомощно таращился на зрелые плоды. И вот снова еда сама шла мне в руки, но я позорно упустил ее. У меня прямо перед глазами разгуливали куры, а я умирал от голода… Я заметил, что птицы время от времени склевывали что-то с земли. Неожиданно на меня снизошло озарение. Исполнение смертного приговора на время откладывалось, я получил отсрочку!
Задыхаясь от волнения и слабости, я бросился вниз по косогору. Я бежал, спотыкаясь о корни, пни и стволы поваленных деревьев. Мне не пришлось спускаться в котловину – то, что я жаждал найти, находилось у меня буквально под ногами. Среди корней и пней зеленели стебли "картофельных деревьев" и расстилались побеги "виноградного картофеля" – так мы, японские солдаты, называли диковинные – но определенно съедобные! – филиппинские корнеплоды.